Любовь толкнула дверь кухни и замерла на пороге. Тишина давила на плечи, словно тяжёлое одеяло. Ещё вчера здесь пахло жареной картошкой и дешёвыми сигаретами Ольги, а теперь… теперь только пустота и слабый запах моющего средства. Она провела рукой по выключателю — свет вспыхнул, обнажив знакомую до боли кухню. Белые занавески, которые она сама вышивала десять лет назад, стол с потёртой клеёнкой, холодильник, весь в магнитиках от разных городов.
На столе лежал сложенный пополам листок. Любовь узнала почерк Ольги — размашистый, с наклоном, как учили в советской школе. Пальцы дрожали, когда она разворачивала записку.
«Люба, ты поступила жестоко. Я думала, мы семья. А ты оказалась такой же эгоисткой, как все. Больше не звони мне.»
Вот и всё. Тридцать лет дружбы, помощи, бессонных ночей, когда она выхаживала Ольгу после запоев, оплачивала её долги, терпела хамство — всё умещалось в несколько строчек. Любовь опустилась на табуретку и тяжело выдохнула. На душе было пакостно, как после ссоры с близким человеком, когда понимаешь — назад дороги нет.
Телефон завибрировал. Вика. Дочь звонила редко, обычно по делу или в праздники. Любовь посмотрела на экран и нажала на зелёную трубку.
— Мам, это правда? — голос Вики звучал устало, без обычной теплоты. — Ольга звонила, рыдала в трубку. Говорит, ты её выгнала.
— Мам, как ты могла? Она же твоя сестра! У неё теперь вообще нет денег, негде жить. Я не понимаю, что на тебя нашло.
Любовь прикрыла глаза. Конечно, Ольга первой добралась до дочери. Конечно, рассказала всё в своём духе — она жертва, а злая тётка выставила бедную родственницу на улицу.
— Послушай меня внимательно, — Любовь постаралась, чтобы голос звучал твёрдо. — Ольга три года жила у меня. Три года не работала, не убиралась, не платила за коммунальные. Она привела сюда своего дружка, они пили, курили, орали до утра. Я терпела. А потом она решила, что имеет право на половину квартиры.
— Но что? — Любовь встала, прошлась по кухне. — Я должна была отдать ей мою квартиру? Ту, за которую я двадцать лет кредит платила? В которой ты выросла?
В трубке повисла тишина. Потом Вика вздохнула:
— Не знаю, мам. Просто… ты всегда всем помогала. А тут вдруг стала такой жёсткой. Это на тебя не похоже.
— А может, пора? — Любовь снова села, положила голову на руку. — Может, пора перестать всех спасать за свой счёт?
— Я не знаю, что тебе сказать. Мне нужно подумать.
Гудки. Дочь повесила трубку. Любовь посмотрела на чёрный экран телефона и вдруг почувствовала, как подступают слёзы. Неужели она и правда поступила жестоко? Неужели стала эгоисткой, как написала Ольга?
За окном уже темнело. Октябрьский вечер опускался на город, неся с собой холод и тоску. Любовь встала, включила чайник и достала из шкафа единственную чашку. Теперь чай можно было заваривать только на себя.
Видеозвонок и материнская вина
