Повисла тишина. Клавдия Ивановна поджала губы, Валерий покраснел.
— Ну и что с того? — наконец выпалил он. — Катя моя дочь, ей помочь надо. Учится в институте, общежитие плохое…
— А я кто? — спросила Светлана, и в голосе её прозвучала такая боль, что даже Клавдия Ивановна дрогнула. — Двадцать лет рядом с тобой живу, дом твой веду, про твою дочь не забывала — подарки передавала, поздравления посылала. А теперь оказалось, что я никто?
— Да не надо тут разводить драму, — Валерий встал, прошёлся по комнате. — Квартира одна, а претендентов много. Мама решила — значит, решила.
— И ты согласен с этим решением?
— А что тут согласен-несогласен? Мать у меня одна, дочь одна. О них думать надо.
Светлана медленно поставила чашку на стол. В груди что-то оборвалось — последняя тоненькая ниточка, которая ещё связывала её с этим человеком.
— Понятно, — сказала она. — Значит, я в этой семье лишняя.
— Да не лишняя ты, — недовольно буркнул Валерий. — Просто нужно быть реалисткой. Не можем мы всех осчастливить.
— А меня осчастливить и не пытались, — тихо произнесла Светлана. — Даже не пытались.
Она встала, взяла сумочку.
— Куда это ты? — испугался Валерий. — Мы ещё не закончили разговор.
— А что ещё говорить? Всё понятно. Ты сделал выбор. И я свой сделаю.
— Какой выбор? О чём ты?
Светлана остановилась в дверях, обернулась. На лице её было странное выражение — не злости, не обиды. Облегчение.
— О том, что я больше не твоя жена. Не чувствую себя женой. И жить с тобой больше не хочу.
Дверь тихо закрылась за ней, оставив мужа и свекровь в ошеломлённом молчании.
Дача встретила Светлану запахом нагретой солнцем земли и жужжанием пчёл в малиннике. Май выдался тёплый, ранний — всё вокруг зеленело и цвело с какой-то первобытной силой. Она поставила чемодан в прихожей и вышла в огород.
За зиму участок одичал. Сорняки поднялись в рост человека, старые грядки заросли пыреем. Но теплица уцелела, и в ней уже проклёвывались помидорные всходы — посеянные ещё осенью семена дали жизнь новым растениям.
— Как мы, да? — тихо сказала Светлана, трогая зелёные листочки. — Выжили.
Первые дни были трудными. Скрипела спина от непривычной работы, руки покрылись мозолями. Но с каждым утром просыпаться становилось легче. Никто не ворчал из-за недосоленного супа, никто не требовал погладить рубашку к восьми утра.
Соседка тётя Маша заглянула на третий день:
— Одна теперь живёшь? А как же муж?
— А никак, — спокойно ответила Светлана, продолжая полоть морковь. — Разошлись.
— Ой, да что ты говоришь! А как же, в наше время… Может, помириться ещё можно?
— Не хочу мириться, тётя Маша. Не с кем мириться, если по правде сказать.
Старушка покачала головой, но спорить не стала. В деревне к чужим решениям относились философски — сами разберутся, нам что.
К июлю дача преобразилась. Светлана починила забор, покрасила крыльцо, посадила цветы вдоль дорожки. Работа на рынке шла хорошо — регулярные покупатели уже знали её в лицо, хвалили за честность и приветливость.
