— Послушай, я не против того, чтобы у тебя кто-то был. Но только… не торопись, ладно? Ты стоишь того, чтобы тебя узнавали не спеша и по-честному.
Ночью я долго не могла заснуть. Слова дочери крутились в голове, как заноза. А ведь действительно — что я знаю об Андрее? Красивые истории, обаятельную улыбку, умелые руки… И странное ощущение, что он всегда немного играет роль.
Утром он позвонил и предложил съездить в Троице-Сергиеву лавру.
— Там сейчас такая красота — снег, тишина. И я хочу показать вам одну икону…
Я согласилась, но весь день ловила себя на том, что внимательно слушаю его интонации, ищу фальшь. И находила — в том, как он уходил от прямых вопросов, как менял тему, когда разговор касался его прошлого.
Но его рука была теплой, глаза добрыми, а в лавре он молился искренне. И я думала: может, Лена просто ревнует? Может, я слишком подозрительна?
Только вечером, когда он торопливо попрощался, сославшись на важные дела, я поняла: дочь была права. Что-то здесь не так.
Он пропал во вторник. Просто перестал отвечать на звонки.
Сначала я подумала — заболел. Потом — может, что-то случилось. К вечеру среды уже представляла больницы и аварии. К четвергу поняла: если бы что-то серьезное, мне бы сообщили. Ведь сообщили бы?
В пятницу, когда я уже готова была ехать к той бабушке, у которой он снимал комнату (адреса я не знала, но район он упоминал), пришло сообщение:
«Верочка, прости, что молчал. Срочно уехал в Суздаль — там нашлась работа по реставрации. Интернета почти нет, телефон плохо ловит. Скучаю.»
И фотография — старинная икона в золотом окладе.
Я смотрела на экран и не знала, радоваться или злиться. Радоваться, что он жив и здоров. Злиться, что не предупредил. А может, это я слишком многого хочу? Мы же не муж и жена, даже не… А кто мы, собственно?
На следующий день пришло еще одно фото — заснеженный храм на фоне золотого заката. «Смотри, какая красота. Вернусь — покажу тебе это место.»
Вернусь… Когда? Через неделю? Месяц?
Я написала: «Когда планируешь быть дома?» Ответа не было три дня.
Потом: «Работа затягивается. Но я думаю о тебе.»
Думает… А я не думаю, а живу этими мыслями. Каждый день проверяю телефон десятки раз. Каждый вечер жду звонка. Каждую субботу еду в церковь и смотрю на дверь — а вдруг?
Через две недели он прислал фото себя на фоне Спасо-Евфимиева монастыря. Небритый, в шапке-ушанке, улыбается. «Скоро домой. Соскучился.»
Я ответила: «Я тоже скучаю.» И это была правда. Но правда была и в том, что за эти две недели я отвыкла ждать. Научилась засыпать, не проверив телефон. Научилась планировать выходные, не оставляя время для его звонков.
А когда через месяц он наконец вернулся — загорелый, веселый, с подарками и извинениями — я поняла: что-то во мне изменилось. Я была рада его видеть. Но уже не готова была строить жизнь вокруг его появлений и исчезновений.
Хотя старалась этого не показывать.
