— Андрей, а давайте обсудим наши расходы? — я поставила перед ним кружку с чаем и села напротив. Он уже месяц практически жил у меня — приходил вечером, оставался на ночь, уходил утром на работу. Которая, кстати, все время была разной: то реставрация, то стройка, то «временный подряд».
— Какие расходы? — он поднял брови, отрываясь от телефона.
— Ну, еда, коммунальные… Ты же здесь бываешь каждый день.
Андрей отложил телефон, посмотрел на меня внимательно.
— Вера, ты что, счет выставляешь?
Тон изменился мгновенно. Из мягкого стал колючим.
— Нет, конечно. Просто подумала, что мы могли бы… ну, разделить как-то…
— А я думал, мы семья почти. А семье считать неприлично.
— Но ведь у каждого свой бюджет…
— У меня сейчас сложный период, — он встал, прошелся по кухне. — Думал, ты понимаешь. А ты мне тут… как управдом какая-то.
Я замолчала. В груди что-то сжалось — знакомое чувство вины. Всегда так: стоило заговорить о чем-то практическом, как становилась виноватой.
— Извини, — сказала тихо. — Не хотела тебя обидеть.
— Да ладно уж, — он вернулся к столу, но настроение было испорчено. — Просто я не привык… В общем, если что, сам разберусь.
Остаток вечера мы молчали. Я мыла посуду, он смотрел телевизор. Когда я принесла ему свежие полотенца и поставила зубную щетку в стакан рядом со своей, он сказал:
— Спасибо, хорошая ты. Прости, что резко ответил.
И поцеловал в макушку. И я растаяла. Как всегда.
Но ночью лежала и думала: почему он так отреагировал? Почему простой разговор о деньгах стал проблемой? И главное — почему я сразу начала извиняться?
Утром, когда он ушел, я посчитала расходы за последний месяц. Цифра получилась внушительной. Не критичной, но заметной. И дело было даже не в деньгах, а в том, что он принимал все как должное. Как будто я обязана его содержать.
А может, я действительно мелочная? Может, любовь не измеряется деньгами?
Только почему тогда у меня такое чувство, что меня используют?
Вечером он пришел с букетом тюльпанов и бутылкой вина.
— За что праздник? — спросила я.
— За то, что ты у меня есть, — ответил и обнял так крепко, что вопросы отпали сами собой.
Но где-то глубоко внутри червячок сомнения остался. И с каждым днем грыз все больше.
— Посиди немного, — попросила я, доставая мольберт. — Хочу тебя нарисовать.
Андрей устроился в кресле у окна, взял в руки книгу. Февральский свет был мягким, идеальным для портрета.
— Только не делай меня слишком красивым, — засмеялся он. — А то не поверят, что это я.
Я начала с общих контуров. Лицо получалось легко — знакомые черты, привычные пропорции. Но когда дошла до глаз, что-то пошло не так.
— Можешь посмотреть на меня? — попросила.
Он оторвался от книги, но взгляд был рассеянным, словно мысли были где-то далеко.
— Да так, о работе. Завтра, кажется, новый объект начинаем.
Я продолжала рисовать, но что-то мешало. Обычно портреты давались мне легко — я умела ловить суть человека, его внутреннее состояние. А тут словно рисовала незнакомца.
