— Условия, я полагаю, вам ясны? — его голос был ровным, низким и холодным, как сталь. — Вы выходите за моего сына замуж. Юридически. Ухаживаете за ним, находитесь рядом, обеспечиваете комфорт. Никаких интимных или супружеских обязательств, кроме внешних атрибутов. Вы — компаньонка и медсестра, облаченная в юридический статус жены. Через год — очень солидная сумма на вашем счету и полная свобода. Месяц — испытательный срок. Не пройдете — получите компенсацию за месяц и уходите.
Я лишь кивнула, сжав руки в кулаки так, что ногти впились в ладони. Я смотрела на Артёма, пытаясь найти в его глазах хоть искру, отклик. Но ничего. Казалось, он был всего лишь дорогой, живой куклой, частью интерьера.
Свадьба была тихой, безрадостной и похожей на плохой спектакль. Меня переселили в просторную, но бездушную комнату, смежную с его апартаментами. Моя жизнь превратилась в монотонную, выматывающую рутину: кормление с ложечки, унизительные гигиенические процедуры, молчаливые прогулки по парку, чтение книг вслух неподвижному, безразличному мужу. Он редко подавал признаки жизни: тихо стонал во сне, иногда его палец непроизвольно дёргался. Я привыкла к его молчанию, к его пустому взгляду. Мне стало безумно жаль его, этого молодого, красивого мужчину, запертого в безжизненной оболочке. Я начала говорить с ним, делиться своими страхами, болью за маму, как с дневником, который никогда не ответит.
Но спустя месяц что-то пошло не так. Реальность начала давать трещины.
Как-то раз, разнося ужин, я зацепилась каблуком за край роскошного персидского ковра и, потеряв равновествие, едва не шлепнулась на пол. И из груди Артёма вырвался не просто привычный стон, а отчётливый, короткий, почти человеческий выдох, полный неподдельного испуга. Я замерла, уставившись на него. Его лицо оставалось каменным. Показалось, — убедила я себя, с трудом отдышавшись.
На следующее утро я не смогла найти свою любимую заколку, единственную яркую вещицу в этом царстве скуки. Перерыла всю комнату. Вечером, укладывая Артёма спать, я увидела её. Она лежала на его прикроватной тумбе, с той стороны, куда я никогда не подходила. Аккуратно, будто её туда бережно положили. Я списала это на собственную усталую забывчивость.
Потом была книга. Я читала ему «Вишневый сад», и мне срочно позвонили из больницы по поводу маминых анализов. Я, чтобы не мять страницы, сунула книгу в ящик его стола. Наутро книга лежала на столике для завтрака, раскрытая на той самой странице, где я остановилась, но заложенная изящным каменным брелоком в виде ящерицы, которого я раньше никогда не видела. Рука у меня задрожала. Это уже не могло быть случайностью.
Тогда я начала свою маленькую, тихую войну. Я стала наблюдать. Притворялась, что уснула в кресле, бросала вещи в определенных местах, говорила в пустоту вещи, которые мог проверить только он, если бы слышал и понимал.
