— Мне кажется, в парке за старым дубом должны расти прекрасные пионы, — сказала я однажды, разминая его одеревеневшие пальцы. На самом деле там была лишь заброшенная клумба с бурьяном.
На следующий день его отец за обедом невзначай бросил, разговаривая с садовником: — Кстати, ландшафтному дизайнеру заказали разбить новую клумбу. С пионами. Как раз за старым дубом. Хорошая идея.
Ледяная струя страха и осознания пробежала по моей спине. Это был не вымысел. Это был заговор.
Кульминация наступила глубокой ночью. Мне показалось, что я услышала приглушенный шорох в его комнате. Я сбросила одеяло и босиком, как тень, подкралась к двери, приоткрыв ее на миллиметр. Лунный свет серебристым серпом падал на огромную кровать. Она была пуста.
Сердце ушло в пятки, в горле пересохло. Я уже хотела закричать, поднять на ноги весь дом, но тут услышала едва уловимый скрежет — из кабинета его отца. Я, затаив дыхание, прокралась по холодному полу туда, как мышь.
В полуоткрытую тяжелую дубовую дверь я увидела его. Артём. Он СТОЯЛ у массивного стола, опираясь на него белыми от напряжения руками. Спина его была голой, мускулы играли под кожей, по ней катились крупные капли пота. Он что-то яростно, отчаянно и беззвучно шептал, уставившись на разложенные перед ним документы. Это был совсем другой человек. Не овощ, не беспомощный инвалид, а собранный, полный ярости, боли и невероятной концентрации зверь, попавший в капкан.
Я невольно отшатнулась, и старый паркет подо мной жалобно скрипнул.
Он замолк. Замер. Медленно, с нечеловеческим усилием, будто преодолевая чудовищную боль, он обернулся. Его глаза в лунном свете блестели не пустотой, а холодным, животным ужасом и полным, леденящим осознанием происходящего. Мы замерли, вглядываясь друг в друга сквозь полумрак. Он понимал, что пойман. Я понимала, что видела то, за что мне могут не заплатить. А могут и сделать настоящей, тихо скончавшейся вдовой, с которой легко рассчитаться.
Он сделал шаг ко мне, пошатнувшись, и схватился за спинку кресла. Его лицо исказилось не болью, а отчаянной, титанической борьбой с собственным телом.
— Мо-лчи… — его голос был хриплым, сдавленным, ржавым, непривычным к речи. Это было не просьбой. Это был приказ, полный такой первобытной, немой угрозы, что мне стало физически холодно, будто меня окунули в ледяную воду.
В ту же секунду сзади на меня упала огромная тень. Я обернулась, сердце готово было выпрыгнуть из груди. В дверном проёме стоял его отец, мой «свекр». В бархатном халате, с идеально зачесанными седыми волосами, с лицом, не выражавшим ни капли удивления, лишь усталую суровость. В его руке был не пистолет, не нож. Он сжимал толстую, потрепанную папку с бумагами. И это было страшнее любого оружия.
— Кажется, наша маленькая птичка вылетела из клетки и увидела то, чего видеть не должна была, — произнёс он абсолютно спокойно, почти буднично. — Войди, Аня. Давай поговорим. Как взрослые люди.
