Марина стояла у распахнутого окна, вдыхая прохладный вечерний воздух. Закатное солнце окрашивало верхушки тополей в золото, и откуда-то снизу доносился детский смех — соседские мальчишки гоняли мяч во дворе. Когда-то и их Димка так же носился под окнами, а теперь… Теперь у него своя семья, свои заботы.
Знакомый звук поворачивающегося в замке ключа заставил её вздрогнуть. Сколько раз за эти тридцать лет она вот так же стояла, прислушиваясь к шагам мужа? Всё по расписанию, минута в минуту — Виктор всегда возвращался домой в одно и то же время.
Тяжёлые шаги на лестнице, щелчок дверного замка. Сейчас он разуется, повесит куртку…
— Маринка! — раздался из прихожей голос мужа. — Что там у нас сегодня вкусненького?
Она прикрыла глаза, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Каждый день одно и то же. Тридцать лет — одно и то же.
— Ничего нет, Витя, — отозвалась она, удивляясь собственному спокойствию.
В прихожей повисла тишина, затем послышались шаги — Виктор появился в дверях гостиной, недоуменно хмуря брови. В свои пятьдесят пять он всё ещё был видным мужчиной — высоким, представительным, разве что живот немного выдавал любовь к домашней кухне, да залысины стали заметнее.
— Как это — ничего? — он смотрел на неё так, словно она вдруг заговорила на китайском. — Ты что, не успела приготовить?
Марина медленно повернулась к нему. В последних лучах солнца её каре с проседью отливало серебром — она давно перестала краситься, да и зачем? Морщинки у глаз всё равно выдавали возраст, как ни старайся их замаскировать.
— Нет, Вить. Я просто не готовила сегодня.
— Заболела, что ли? — он шагнул ближе, и она заметила в его глазах что-то похожее на беспокойство.
— Нет. Просто не готовила. И не буду больше.
— Не понял… — Виктор замер посреди комнаты. — Как это — не будешь? А кто будет?
— А никто, — она сама удивилась, каким жёстким стал её голос. — Надоело, Витя. Ты когда-нибудь задумывался, сколько времени я провожу на кухне? У плиты, у раковины… Готовлю, убираю, стираю твои носки, которые ты раскидываешь где попало.
Её взгляд упал на серые носки, сиротливо валявшиеся у кровати. Сколько раз она поднимала их, относила в корзину для белья, стирала, гладила…
— Ну так это же… — он пожал плечами с таким видом, словно объяснял очевидное. — Ты же дома сидишь. Это женское…
— Замолчи! — она резко вскинула руку, обрывая его. — Не смей! Не смей говорить «женское дело»! Я тебе не прислуга, Виктор. Не домработница.
— Марин, ты чего? — он попытался приблизиться, но она отступила на шаг.
— Я больше не буду этого делать, — тихо, но твёрдо произнесла она. — Хватит. Дальше сам разбирайся.
Развернувшись, она направилась к спальне. На пороге остановилась, бросила через плечо:
— И носки свои сам убери. Надоело быть твоей домработницей.
