Прошёл год. Целый год, прожитый в атмосфере тотальной лжи, паранойи и бесконечного, вытягивающего все соки напряжения. Я научилась жить на двух раздельных уровнях, как актер, играющий две роли одновременно. Для прислуги, редких, допущенных в дом гостей и возможных агентов Крутова я была преданной, немного уставшей от забот молодой женой, целиком поглощенной уходом за тяжелобольным супругом. Для Петра Николаевича и Артёма я стала своим человеком — стратегом, доверенным лицом, единственным существом, которое могло без опаски входить в их святая святых, в их боль и их страшные тайны.
Артём медленно, мучительно, с каменным упорством учился заново владеть своим телом. По ночам, в глухой, надежной звукоизоляции отцовского кабинета, он делал упражнения. Сначала просто стоял, держась за столешницу, потом — первые, невероятные шаги. Каждый шаг давался ему ценой гримасы боли, тихого, сдавленного рычания и ручьев пота. Я стояла на шухере, прислушиваясь к каждому шороху в спящем доме, сердцем замирая от страха, или подставляла свое плечо, когда он вот-вот был готов рухнуть, чувствуя дрожь его muscles и его титаническую волю.
Мы почти не разговаривали. Общались взглядами, жестами, едва заметными кивками. Его ненависть к Крутову была тем адским топливом, что заставляло его двигаться вперед, превозмогая боль. Моей движущей силой была мама. Её операция прошла блестяще, реабилитация подходила к концу. Она была счастлива, считая, что я наконец-то «устроила свою жизнь» с добрым и обеспеченным человеком. Это была самая большая, самая горькая и самая необходимая ложь в моей жизни.
Однажды вечером Пётр Николаевич вошёл в наши апартаменты без стука. Его лицо было серым от усталости, глаза глубоко запавшими. — Он выходит на финишную прямую, — тихо, почти беззвучно сказал он, опускаясь в кресло, будто кости его не держали. — Крутов проиграл несколько крупнейших тендеров, его кредиторы начали давить. Он отчаян. Наш человек только что предупредил: он знает. Знает, что Артём идет на поправку. И решил действовать. Не через бизнес. Через прямое устранение.
Холодный ком страха сдавил мне горло. — Что он планирует?
— Точно не знаем. Но он не станет устраивать показательную стрельбу. Ему нужно, чтобы всё выглядело как несчастный случай. Или… чтобы Артём сам «не выдержал тягот болезни». Врач, который навещал нас полгода назад, его человек. В медицинской карте Артёма есть «нужные» записи о нестабильном психическом состоянии, тяжелой депрессии, суицидальных наклонностях.
Я посмотрела на Артёма. Он сидел в своем кресле, сжав деревянные подлокотники так, что казалось, они вот-вот треснут. Его молчание было оглушительным криком.
— Что мы делаем? — спросила я, и сама удивилась, как мой голос может звучать так ровно и спокойно.
— Ждём. И готовимся, — коротко и мрачно сказал Пётр Николаевич.
