— Во-первых, статус. Жена-сиделка вызывает куда меньше вопросов и пересудов, чем нанятый персонал, в котором Крутов обязательно попытается найти своего человека, своего шпиона. Во-вторых, — он тяжко вздохнул, — нужно было отвлечь внимание. Слухи о его возможном выздоровлении уже начали ползти. Свадьба, молоденькая, ничего не значащая жена из простой, не связанной с нашим миром семьи — это идеальная ширма, блестящий отвлекающий маневр. Все будут следить за тобой, за нашей «романтической историей», а не за ним.
В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Артёма. Всё, что я считала своим унижением, своей великой жертвой во имя матери, оказалось мелкой, ничтожной пешкой в чудовищно большой и опасной игре.
— Вы использовали меня, — прошептала я, и в голосе послышались слезы предательства. — Я рисковала, даже не зная, чего именно!
— Мы спасали тебе мать, — холодно, без колебаний парировал Пётр Николаевич. — И продолжаем это делать. Оплата лучших врачей, срочная операция, дорогостоящая реабилитация — всё это и есть твоя зарплата. Расплата. За молчание. За то, что ты останешься здесь и будешь играть свою роль до конца. Теперь ты в курсе. И теперь, — он посмотрел на меня прямо, и его взгляд стал стальным, — твоя жизнь, Аня, зависит от того, насколько убедительно ты сможешь врать. Отныне и до самого конца.
Артём вдруг резко, рывком повернул голову. Его глаза, полные невыносимой боли, ярости и какого-то дикого отчаяния, упёрлись в меня. — У…бье…шь, — с нечеловеческим, душераздирающим усилием выдавил он, обращаясь уже ко мне. — Ес…ли сдо…л…жишь. По…ни…ма…ешь?
Я поняла. Абсолютно, совершенно, насквозь поняла. Я продала себя не богатым чудакам. Я попала в самое пекло войны, где ставкой были жизни. И мой муж, чье тело было сломано, но чей дух оказался крепче стали, был главной мишенью в этой войне.
Я медленно, с трудом кивнула. Детский страх сменился леденящей душу, почти что инопланетной ясностью. Безысходность никуда не делась. Она просто сменила свою форму. Теперь это была не ловушка отчаяния, а ловушка страха, долга и странной, болезненной солидарности.
— Я никому не скажу, — тихо, но очень четко, почти твердо произнесла я. — Но с этого момента я хочу знать всё. Каждый ваш шаг. Каждую угрозу. Каждый план. Я уже по уши в этом. Значит, до самого конца.
Пётр Николаевич смерил меня долгим, испытующим взглядом и после паузы кивнул. Артём, выдохнув, откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Его рука, лежавшая на подлокотнике, непроизвольно, мелко задрожала.
Я молча подошла, взяла сброшенное на пол мягкое одеяло и накрыла его остывающие, беспомощные ноги. По старой, уже привычной привычке сиделки. Но теперь это был уже не просто жест ухода. Это был жест. Жест союзницы. Пленницы, запертой в золотой клетке с ранеными тиграми, но больше не слепой и не одинокой.
Игра на выживание только начиналась.
