Молчали долго. Потом он поднялся. — Спасибо, что выслушала. Я больше не приду. — Правильно, — кивнула Настя. — Мы оба заслужили покой.
Он ушёл. Тихо, без хлопка дверью.
Зима пришла по-настоящему. Морозы, белый пар над крышей, иней на ветках. Настя жила одна, и впервые это слово не пугало. Она вставала рано, выходила в сад, слушала, как под ногами хрустит снег. Иногда думала: А ведь всё могло быть иначе, если бы он просто поверил в меня, а не в свою мать. Но тут же отгоняла мысль. Жизнь не возвращается, как фильм на перемотке.
Весной она перекрасила забор в голубой, посадила лаванду вдоль дорожки. Тётя Валя приходила, приносила рассаду. Смеялась: — Вот видишь, Настюш, всё у тебя наладилось. А дом-то твой как живой стал!
Настя улыбалась. Дом действительно ожил. Каждое утро она открывала окна, и внутрь врывался запах травы и солнца.
Иногда ей снился Михаил — не злой, не обиженный, просто чужой человек, и она просыпалась без боли.
Однажды в начале лета на почту пришло письмо. От руки, без обратного адреса. Настя вскрыла — внутри было всего несколько строк:
Настя, прости. Я уехал. Маме хорошо — живёт у сестры. Спасибо за всё. Береги себя. Михаил.
Она долго держала письмо в руках, потом сложила и положила в ящик стола. Без слёз, без обиды. Просто точка.
Вечером она сидела на крыльце с чашкой чая. Ветер шевелил занавески, где-то стрекотал кузнечик. Настя смотрела на свой дом — тёплый свет из окон, тихий сад, и думала: Вот он, мой мир. Без чужих голосов, без давления, без страха. Я выстояла.
Она улыбнулась, подняла чашку, будто чокаясь сама с собой. — За себя, — сказала она. — И за свободу.
Дом будто ответил тихим потрескиванием досок. И стало ясно: теперь всё действительно позади.
