Люда схватила чемодан и потащила к двери. Но Валентина Петровна с неожиданной силой вырвала ручку из её рук. — Не смей! — крикнула она. — Я тут жить буду.
Коля стоял, как камень. — Мам… Люд… ну хватит…
— Молчи! — одновременно крикнули обе.
Тишина. Тяжёлая, липкая, как после грозы.
Люда выпрямилась, откинула волосы с лица. — Хорошо. Раз вы обе решили меня не слушать, я сделаю по-другому. — Она достала телефон, открыла контакты. — Через полчаса сюда приедет мой брат. Посмотрим, как вы будете ему объяснять, что делаете в моей квартире.
Коля побледнел. — Люд, не надо никого звать! Мы всё решим!
— Поздно, — сказала она и пошла в спальню. Дверь за ней захлопнулась, как точка в предложении.
Она проснулась на следующее утро от запаха жареного лука. В семь утра. Люда не переносила лук. Особенно утром. Она вышла на кухню — и застыла. Валентина Петровна стояла у плиты, в Людином халате. В её халате! — Доброе утро, — сказала свекровь, не оборачиваясь. — Я тебе тоже пожарю. — Не надо, — тихо ответила Люда. — Где мой халат? — Ну, а что он без дела висел? Чистый, уютный. А мой в сумке помялся. Зачем зря место занимать?
Люда закрыла глаза. — Вы хоть понимаете, что ведёте себя, как будто уже хозяйка? — А я и есть хозяйка. Я мать.
Коля вошёл, зевая. — Мам, ну чего ты сразу… Люд, ну не заводись.
— А я и не завожусь, — сказала она. — Я просто хочу понять: когда это мой дом стал общежитием?
Он пожал плечами, наливая чай. — Она же ненадолго. Пока там ремонт сделают.
— Ремонт? — переспросила Люда. — А лифт? Ты говорил — лифт не работает. — Ну… и лифт тоже.
Она усмехнулась. — Коля, ты даже врать толком не умеешь.
— Ты злая, Люд, — выдохнул он. — Всегда всё по-своему, всё контролируешь. У мамы давление, сердце, а ты…
— А я просто хочу, чтобы в моём доме был порядок. Без посторонних.
Валентина Петровна повернулась, вытирая руки о полотенце. — Значит, я посторонняя? После десяти лет брака с моим сыном?
— Да, — ответила Люда. — Посторонняя.
Свекровь усмехнулась, как человек, который знает больше. — Ну-ну. Посмотрим, кто здесь останется хозяйкой.
Люда почувствовала, как в груди всё сжалось. Она поняла: эта женщина не уйдёт. Ни завтра, ни через месяц. Пока не вытеснит её саму.
Она села за стол и, глядя в окно, произнесла: — Хорошо. Играем по-взрослому. Только помните: я не сдаюсь.
К вечеру Люда обнаружила, что в ванной теперь лежат чужие полотенца. В шкафу — аккуратно сложенные вещи Валентины Петровны. На холодильнике — её лекарства. Всё происходило тихо, будто кто-то незаметно подменял жизнь.
Коля весь вечер делал вид, что читает новости. — Коля, — сказала Люда, — ты вообще понимаешь, что происходит? — Да что ты всё драматизируешь? Ну живём втроём, и что? Мама готовит, убирает. Разве плохо? — Плохо, — сказала она. — Потому что я теперь здесь лишняя.
Он отмахнулся: — Опять твои закидоны.
— Закидоны?! — голос Люды дрогнул. — Да ты хоть понимаешь, что я с ума схожу от этого её «Людочка, не трогай, я сама», от её запаха, от этих разговоров про «как правильно мужа кормить»?
