— Так я тебе говорю, Максим, или ты с матерью своей разберёшься, или я сама это сделаю. Только потом не ной! — голос Лены звенел, будто кто-то натянул струну до предела.
Максим стоял посреди кухни, в одной майке, с чашкой холодного кофе в руке, и смотрел на жену так, будто впервые её видел. Сентябрь тянул за окнами мелкий дождь, по подоконнику текли мутные струйки, а в квартире стояла вязкая, тягучая тишина.
— Что значит «разберёшься»? — нахмурился он. — Она же просто пришла в гости, как мать, посмотреть, как мы живём.
— В гости? — усмехнулась Лена. — С ключами от моей квартиры? Без звонка? С «в гости» у неё как-то всегда выходит с ревизией. Полезла в холодильник, в кастрюлю, бельё пересчитала, и всё это — с видом прокурора. Да я бы ещё поняла, если бы добро несла. А она несёт одно — злость и укоры.
Максим тяжело выдохнул, опустился на табурет. — Лена, ну нельзя же вот так. Это же мама. Она просто… волнуется.
— Да пусть волнуется у себя дома! — повысила голос Лена. — Я ей уже сказала: без приглашения не приходить. А она опять вчера с утра пораньше заявилась, в грязных сапогах, даже не разулась. Начала указывать, что и как мне делать. «Пол не так вымыт, шторы страшные, ты не хозяйка, а недотёпа.» И вот ты мне скажи, Максим, как долго я должна терпеть?
Максим молчал. На его лице всё было написано — привычное бессилие, страх, обида, но не за жену, а за мать.
— Ты могла бы просто не обращать внимания, — наконец выдавил он. — Сказать «да, мама, конечно, мама» — и всё. Чего раздувать из мухи слона?
— Ага, то-то она мне чуть руку не выкрутила, когда я ложку у неё из кастрюли вытащила. — Лена показала ему синяк на запястье. — Вот это, по-твоему, муха?
Он резко поднялся, схватился за голову. — Господи, ну и зачем всё это? Ну неужели нельзя было просто… промолчать?
— Промолчать?! После того как она меня оскорбила в моём же доме? — голос Лены дрожал, но не от слабости, а от ярости, которая давно копилась. — Нет, Максим. Я больше не буду терпеть ни её, ни твои отмазки.
Она подошла к двери, открыла её и глухо сказала: — Завтра поменяю замки.
Максим обернулся, не веря. — Лена…
— Да, замки. — Лена говорила уже спокойнее, ровно, как судья, выносящий приговор. — У твоей матери ключей больше не будет. И если ты против — можешь идти к ней.
Муж хотел ответить, но не смог. Только зубы стиснул, будто от боли, и ушёл в зал.
Вечером он устроил спектакль. Сидел в темноте, не включая свет, демонстративно не ел, будто бы голодовку объявил. Лена зашла, включила лампу.
— Что ты устраиваешь, Максим? Детский сад, честное слово.
— Ты просто не понимаешь, что делаешь, — тихо сказал он. — Мы же семья.
— А где ты был, когда твоя мама меня унижала? — спокойно спросила Лена. — Когда я по ночам ревела от обиды? Ты хоть раз за меня слово сказал?
Максим замялся. — Ну… я не хотел конфликта…
— А я не хочу жить в цирке. — Она отвернулась. — Мне нужен муж, а не маменькин сынок.
Он вскочил, зашёлся в гневе. — Да как ты смеешь так говорить про мою мать?!
