Анна Ивановна отложила нож, прищурилась. — Это из-за чего теперь? Я тебе мешаю? — Не «мешаешь». Просто я не готова жить так, как тебе удобно. — Да ты с ума сошла, — фыркнула мать. — Я ж не чужая. Квартиру отдала Наташке, а ты даже спасибо не сказала. — За что? Что ты снова решила за всех, как всегда? Без спроса, без разговора? — Не начинай, Лена. Я ведь ради вас стараюсь. Ради семьи.
— Нет, мам, — голос Лены стал твёрже. — Ради контроля. Тебе нужно, чтобы все жили по твоим правилам. Чтобы Наташа — «примерная мать», я — «холодная эгоистка», а ты — «жертва, которую никто не ценит».
Мать встала, швырнула нож в раковину. — Что ты себе позволяешь?! Я жизнь на вас положила! А ты мне в глаза такое говоришь! — Да. Потому что правда.
Обе замолчали. В окно било утреннее солнце, ленивое, холодное. В воздухе стоял запах картошки и дешёвого моющего средства.
— Мам, — сказала Лена уже спокойнее, — я не выгоняю тебя на улицу. Просто ты не можешь жить у меня. Я не хочу. — Вот так? Просто не хочешь? — Просто не хочу.
Анна Ивановна оперлась о подоконник. — И куда мне теперь идти? — У тебя есть квартира. — Её уже нет! Я же сказала — отдала Наташе! — Значит, иди к ней.
Мать побледнела, будто впервые осознала смысл собственных решений. — Ты… серьёзно? — Да, — Лена кивнула. — Абсолютно.
Она повернулась и пошла в комнату, достала из шкафа мамины вещи — аккуратно, без злости. Чемодан, свитер, косметичку. Мать стояла в дверях, не двигаясь.
— Вот и всё, — сказала Лена, ставя чемодан у порога. — Мне нужно жить своей жизнью. — А мне, значит, под забор? — Нет, мам. К Наташе. К твоей «настоящей семье».
Анна Ивановна судорожно вдохнула, потом засмеялась — глухо, нервно. — Неблагодарная. Всё у тебя отца! Такой же холодный, каменный. — Может быть, — ответила Лена. — Но, по крайней мере, я не притворяюсь, что люблю, когда хочу управлять.
Мать выхватила чемодан, резким движением надела пальто. — Пожалеешь. Я это запомню.
Дверь захлопнулась с глухим звуком, будто точка в конце длинного предложения.
Лена долго стояла в коридоре, прислушиваясь к тишине. Ни шагов, ни ворчания, ни шороха пакетов. Только холодильник тихо гудит, да часы на стене отбивают секунды.
Она пошла на кухню, налила себе воды. Стакан дрожал в руках. От облегчения. От усталости. От того, что наконец — конец.
На подоконнике, свернувшись клубком, дремала Маруся. Котёнок поднял голову, лениво зевнул и посмотрел на хозяйку с тихим «мрр». Лена улыбнулась: впервые за последние недели это движение не было натянутым.
Прошла неделя. Мать не звонила. Наташа — тоже. В один из вечеров позвонила соседка матери, тётя Валя. — Леночка, я вот не знаю, говорить или нет… — Говорите, — спокойно сказала Лена. — Мама твоя к Наташе переехала. Но там не всё гладко. Витя ворчит, что «тёща командует». Дети шумят. Скандалы. — Понятно. — Она всё ходит, жалуется, что ты выгнала. — Она сама ушла.
