— Какое еще условие? Ты не в том положении, чтобы условия ставить.
— Если дети от Игоря — а они от Игоря, — Марина чеканила каждое слово, — вы немедленно переписываете свою долю в этой квартире на мужа, как и обещали, и уезжаете жить на дачу. Насовсем. Вы же сами все уши прожужжали, что вам там воздух полезнее и покой нужен. Мы будем помогать, навещать, привозить продукты. Но жить мы будем отдельно. Я больше не могу так.
Игорь растерянно переводил взгляд с матери на жену.
— Марин, ты чего? Это же… это унизительно. Я тебе верю.
— Нет, Игорь, — отрезала она. — Ты не веришь. Не на сто процентов. Я это вижу. Этот червь сомнения уже поселился в твоей душе, благодаря стараниям твоей мамы. Нам нужно это сделать. Для всех нас. Анна Петровна, вы согласны?
Свекровь поджала губы, напряженно обдумывая. Перспектива переезда на дачу, которую она так расхваливала, вдруг перестала казаться радужной. Терять ежедневный контроль над семьей сына не хотелось. Но её уверенность в том, что невестка «нагуляла», была абсолютной. Это был её шанс одержать окончательную победу.
— Согласна, — холодно произнесла она, выпрямляя спину. — Только клинику я сама выберу. Надежную, московскую. Чтобы ты там не подкупила никого. И биоматериал сдавать поедем все вместе. Завтра же.
Ночь прошла в тяжелых думах. Марина не спала, глядя в темный потолок. Она не боялась результата — она знала правду. Ей было до слез больно от самого факта этой проверки, от унизительного недоверия. Но мысль о том, что этот ад закончится и они наконец-то заживут своей собственной, отдельной семьей, грела душу и придавала сил.
Три дня, пока готовился анализ, тянулись мучительно долго, как три года. В доме повисло тяжелое, вязкое молчание, которое можно было резать ножом. Игорь, чувствуя себя предателем, старался задерживаться на работе, находя любые предлоги, лишь бы не возвращаться в эту атмосферу холодной войны. Анна Петровна, наоборот, расцвела. Она ходила по квартире с гордо поднятой головой, как полководец перед решающим сражением, в исходе которого он не сомневается. Она демонстративно перебирала вещи в шкафах, громко рассуждая вслух, что вот скоро здесь станет просторнее, можно будет цветы на подоконник поставить.
Марина же была спокойна пугающим, ледяным спокойствием человека, который знает, что за ним правда. Она занималась детьми, готовила, убирала, но полностью, абсолютно игнорировала свекровь. Не отвечала на её реплики, не смотрела в её сторону, словно та была пустым местом. Это бесило Анну Петровну еще больше, чем открытые скандалы.
— Ишь, какая гордая, — бормотала она, проходя мимо Марины в коридоре. — Ничего, скоро спесь-то с тебя собьем. Посмотрим, как ты запоешь, когда Игорек мой узнает, чьих выродков он кормит и одевает.
