— Я поговорил с ней утром, как обещал. Сказал, что люблю её, но Оля — моя жена, и дом наш общий. Что она может помогать, но не командовать. А она… она обиделась. Сказала, что «воспитала сына не для того, чтобы он против матери встал». И ушла, хлопнув дверью.
Ольга молчала, переваривая. Вина кольнула — острая, как игла. Может, она слишком резко? Нет, подожди — это свекровь начала.
— Позвони ей, — предложила Ольга. — Скажи, что ждем обратно. Но… с правилами.
Сергей кивнул, но в его глазах мелькнула тень сомнения.
— Я попробую. Но мамa упрямая, как баран. А если она решит, что мы её выгоняем?
— Никто не выгоняет, — мягко сказала Ольга. — Просто… границы. Как в больнице: каждый знает своё место, и операция проходит гладко.
Он улыбнулся — слабо, но искренне — и потянулся за телефоном. Разговор был коротким, напряженным: голос Людмилы Петровны в трубке звучал приглушенно, с паузами, полными невысказанного. «Ладно, сынок, приду. Но поговорим все вместе». Ольга слышала каждое слово, и внутри шевельнулось облегчение, смешанное с тревогой. Втроем? Это будет испытание.
Вечер тянулся медленно. Они ужинали вдвоем — запеканкой, которую Ольга разогрела, — и говорили о пустяках: о погоде, которая портится, о планах на выходные, о том, как Сергей на работе закрыл крупный контракт. Но под этой обыденностью сквозило напряжение, как электричество перед грозой. Когда раздался звонок в дверь, Ольга вздрогнула. Сергей пошел открывать, и вот она — Людмила Петровна, с сумкой через плечо, щеки румяные от ходьбы, глаза — сухие, но настороженные.
— Здравствуй, Олюшка, — сказала она, проходя в прихожую и снимая туфли. Голос был ровным, без привычной командной интонации. — Извини за… за утро. Переборщила.
Ольга встала, кивнула.
— Здравствуйте. Проходите. Чай будешь?
Свекровь села за стол, оглядывая кухню, словно видела её впервые. Сергей разлил чай, и они молчали, пока пар не начал клубиться над чашками, размывая контуры.
— Давайте поговорим, — наконец сказал Сергей, садясь между ними, как миротворец. — Мам, ты наша гостья, и мы рады тебе. Но Оля права — это наш дом. Мы с ней решили, как жить, и это наше право.
Людмила Петровна помешивала сахар, не поднимая глаз.
— Я понимаю, сынок. Просто… после твоего отца одиноко. Хотелось быть нужной. А тут — вы молодые, все по-новому. Я думала, помогу, а вышло… пошло наперекосяк.
Ольга почувствовала, как сердце смягчается. Одиноко. Да, она видела это в глазах свекрови — тоску по тому времени, когда дом был полон, когда Сергей был мальчиком, бегающим под ногами.
— Мы ценим вашу помощь, — сказала Ольга тихо. — Правда. Но давайте так: вы помогаете, когда просим. А кухня… она общая. Я люблю готовить, но по-своему. И запеканка — это не для студентов, это наш семейный рецепт.
Свекровь подняла голову, и в её взгляде мелькнуло удивление — словно она услышала что-то неожиданное.
— Семейный? — переспросила она. — А я думала… ну, ладно. Расскажи, как готовишь. Может, и я попробую.
