— Интерьер! — Людмила Петровна всплеснула руками, и нож стукнул о доску. — Ой, беда с вами, современными. Всё интерьер да дизайн. В мое время дом был для жизни, а не для показухи. Ладно, чисти давай быстрее — Сергей вот-вот приедет, а щи ждать не любят.
Ольга кивнула, но внутри что-то надломилось. Она чистила картошку, слушая, как свекровь продолжает: о соседях, которые «не такие, как раньше», о ценах на продукты, которые «невыносимые», о том, как «девушки нынче не умеют готовить». Каждое слово падало, как капля в полную чашу, и Ольга чувствовала, как чаша переполняется. Когда ключ повернулся в замке, она даже не сразу подняла голову — только услышала шаги Сергея в прихожей.
— Привет, родные! — его голос, теплый и усталый, разнесся по квартире, как спасительный бальзам. Сергей вошел на кухню, скинул куртку на вешалку и чмокнул Ольгу в макушку, потом обнял мать. — Мам, как день? Щи пахнут — за версту!
Людмила Петровна расплылась в улыбке, вытирая руки о фартук.
— Сынок мой! Конечно, щи — твои любимые. А эта… — она кивнула на Ольгу, — только сейчас взялась помогать. Сидела в комнате, отдыхала после «смены». Ты бы её пожестче, Сергей, а то разбалуется.
Сергей замер, его рука на плече Ольги напряглась. Он посмотрел на жену, и в его глазах мелькнуло извинение — быстрое, как вспышка.
— Мам, Оля работает не меньше меня, — сказал он мягко, но твердо, садясь за стол и беря её руку в свою. — Она хирург, жизни спасает. А ужин она приготовила — запеканку, мою любимую. Щи — это к ней, как десерт.
Ольга сжала его пальцы в ответ, чувствуя, как тепло разливается по груди. Но Людмила Петровна не унималась — она разлила суп по тарелкам, села напротив и, ковыряя ложкой, продолжила:
— Спасает, не спорю. Но дом — это дом, сынок. В твоем детстве я одна тянула — работала на фабрике, а вечером стирала, гладила, готовила. И ничего, выживала. А нынче… — она бросила взгляд на Ольгу, — жены думают, что муж им прислуживать должен.
Сергей отложил ложку, его лицо посерьезнело. Кухня, такая маленькая и тесная, вдруг показалась ареной, где слова летели, как стрелы.
— Мам, времена изменились, — сказал он, глядя матери в глаза. — Оля — моя жена, партнер. Мы вместе все делим: и работу, и дом. Ты приехала в гости, и мы рады, но… давай не будем так. Оля не «эта», она — моя семья.
Людмила Петровна открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли. Она посмотрела на сына, потом на невестку, и в её глазах мелькнуло что-то новое — не обида, а растерянность, как у человека, который вдруг осознал, что карта, по которой он шел, устарела.
— Ладно, ладно, — буркнула она наконец, отводя взгляд и ковыряя суп. — Я ж от добра желаю. Просто… привыкла так. В нашей семье всегда мать рулила.
