Разговор потек легче: о рецептах, о том, как Сергей в детстве жаловался на мамины щи, но ел их за троих; о том, как Ольга училась готовить у своей бабушки, в маленькой деревенской кухне под Вологдой. Смех прорвался неожиданно — когда Сергей вспомнил, как однажды перепутал соль с сахаром в тесте, и весь вечер они ели «соленый пирог». Людмила Петровна улыбнулась, и эта улыбка была настоящей, без подтекста.
Но когда они расходились по комнатам — свекровь на раскладной диван в гостиной, — Ольга поймала себя на мысли, что это только перемирие. Ночь принесла новые тени: утром она проснулась от шума на кухне. Сергей еще спал, а Людмила Петровна уже хлопотала — мыла полы, переставляя стулья «для удобства». Ольга вышла, босиком, в ночной рубашке.
— Доброе утро, — сказала она, стараясь звучать дружелюбно. — Помочь?
Свекровь обернулась, с тряпкой в руке.
— Ой, проснулась? Я думала, вы поздно. Полы помыла — вчера увидела пыль в углу. А теперь за посуду возьмусь, вчерашнюю.
Ольга замерла. Вчерашняя посуда — её любимые тарелки с узором, подарок от родителей, — стояла в сушилке, нетронутая. Она мыла их сама, вечером, с особым мылом, чтобы узор не стирался.
— Подождите, — сказала Ольга, подходя ближе. Голос её был спокойным, но внутри бушевала буря. — Это я сделаю. Они… особенные.
Людмила Петровна пожала плечами.
— Особенные? Ну, ладно. А я пока кофе сварю, по-турецки, как Сергей любит.
Кофе? Сергей пил эспрессо из машинки, которую они купили на годовщину. Ольга сжала кулаки, но промолчала, беря тарелки. День пошел наперекосяк: на работе — срочный вызов, коллега в отпуске, пациенты с жалобами. А дома, когда она вернулась, ждал новый «сюрприз». Людмила Петровна переставила книги на полке в гостиной — «чтобы пыль не копилась» — и теперь томики Чехова стояли не по алфавиту, а «по цвету обложек».
— Зачем? — спросила Ольга, входя в комнату и оглядывая хаос. Сергей был на кухне, звонил по работе.
Свекровь сидела на диване, с вязанием в руках.
— А что? Красиво же стало. Как в журнале.
Ольга почувствовала, как раздражение перерастает в гнев — тихий, но неукротимый.
— Это мои книги. Я расставляла их так, как люблю. Пожалуйста, не трогайте вещи без спроса.
Людмила Петровна отложила спицы, её лицо застыло.
— Ой, ну и ладно. Не нравится — переставь. Я ж от добра.
Но в этот момент вошел Сергей, и Ольга, не удержавшись, повернулась к нему:
— Серёжа, поговори с мамой. Пожалуйста. Это уже слишком.
Он кивнул, но вечер снова ушел на уговоры. Людмила Петровна извинилась — формально, с вздохом: «Я старая, привычки». Они поужинали вместе, но воздух был густым, как сироп. Ольга легла спать с тяжестью в груди, размышляя: сколько ещё? Неделя? Месяц? Когда «гостья» перестанет быть гостьей и станет оккупантом?
