Ольга поставила кружку на столик и повернулась к нему. В свете камина его лицо казалось мягче, роднее, но она знала: сейчас придёт время для правды.
— Семён, твоя мама звонила, — начала она тихо, наблюдая за его реакцией. — О Новом годе. Она… хочет устроить праздник здесь, на даче. Для всей родни. И сказала… — Ольга замялась, но решила не смягчать. — Сказала, что если я откажу, то… вылечу из семьи, как пробка.
Семён замер, опустив пакет на пол. Его брови сошлись, а в глазах мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли раздражение.
— Что? Мама такое сказала? — он сел напротив, потирая виски. — Оля, прости. Она иногда… перегибает. Знаешь, как она: одинокая вдова, вся жизнь — в воспоминаниях о больших семейных сборах. Но это же не повод шантажировать.
Ольга кивнула, но внутри шевельнулось облегчение — он не стал сразу защищать мать, не отмахнулся. Это было ново.
— Я понимаю, — мягко сказала она. — Твоя мама всегда была центром семьи. Но эта дача — моя. Я вложила в неё душу, Семён. Не деньги даже — душу. И Новый год… я хотела провести его с тобой. Только вдвоём. Ёлка, шампанское, снег за окном. Без суеты, без толпы.
Он взял её руку, переплёл пальцы с её пальцами. Его ладонь была тёплой, надёжной.
— Я знаю, солнышко. И я тоже этого хочу. Давай подумаем, как сказать маме. Может, предложим альтернативу? Собраться в городе, или…
— Она не примет альтернативу, — прервала Ольга, и в её голосе проскользнула горечь. — Она сказала, что ты послушаешь её. Что настоящая семья — это ваша семья.
Семён нахмурился, и на этот раз в его глазах вспыхнул гнев — редкий, но настоящий.
— Наша семья — это мы с тобой, Оля. Мы и, может быть, в будущем, наши дети. Мама… она любит меня, но иногда забывает, что я взрослый. Давай я с ней поговорю. Завтра. А сегодня — только мы. Ужин, вино, и никаких звонков.
Они поужинали при свечах — простая еда, но с таким вкусом, словно это был праздник. Семён рассказывал о работе: о новом проекте, о коллегах, которые шутят над его «дачной идиллией». Ольга смеялась, и на миг мир сузился до этого маленького домика, где пахло хвоей и уютом. Но перед сном, лёжа в объятиях мужа, она подумала: а если он не сможет? Если Тамара Петровна снова сломает его волю?
Утро следующего дня принесло ясную погоду — солнце пробивалось сквозь лёгкую дымку, окрашивая сад в золотые тона. Ольга проснулась первой, сварила кофе и вышла на веранду. Семён спал крепко, и она не стала его будить, наслаждаясь тишиной. Птицы щебетали в кустах, ветер шевелил листья — это был её мир, и она не хотела его отдавать.
Телефон зазвонил ближе к полудню. Семён, уже одетый, сидел за столом с кружкой в руках. Он взглянул на экран — «Мама» — и вздохнул.
— Отвечу, — сказал он Ольге, и в его голосе была решимость. — Всё будет хорошо.
Ольга кивнула, но вышла в сад, чтобы не слышать. Она поливала цветы, когда услышала обрывки разговора: «Мам, это нечестно… Оля имеет право… Нет, я на стороне жены…»
Сердце стучало чаще. Когда Семён вышел к ней, его лицо было напряжённым, но глаза — ясными.
