— Ладно, — сказала она неожиданно ровным голосом. — Пятнадцать так пятнадцать. Я не гордой буду. Только есть одна маленькая деталь…
Она встала, подошла к серванту, открыла верхнюю дверцу и достала толстую папку. Положила её на стол рядом с распечаткой Артёма.
— Вот, — сказала она. — Посмотрите на досуге.
Артём нахмурился, открыл папку. Я заглянула через его плечо и почувствовала, как пол уходит из-под ног.
Там были чеки. Сотни чеков. С датами, суммами, подписями. И на многих — моя подпись. Или очень похожая на мою.
— Это что? — тихо спросил Артём.
— А это, сынок, — Галина Петровна улыбнулась впервые за весь разговор, — доказательства того, что ваша Леночка всё это время прекрасно знала, на что я трачу деньги. И даже сама просила купить то одно, то другое. Вот тут, видишь, четвёртого сентября — «Леночка попросила взять осетрину и Пармскую ветчину к дню рождения Артёма». Вот двадцать третьего октября — «Лена просила хорошее вино к ужину с её родителями». А вот тут, шестого декабря… — она вытащила чек на семь тысяч двести рублей, — «Лена попросила купить тёплые сапоги Миле, сказала, старые уже маленькие».
Я смотрела на бумажки и не могла выдохнуть. Подписи были моими. Почти. Некоторые — точь-в-точь, некоторые — чуть кривее, но если не приглядываться…
— Я всё сохраняла, — спокойно продолжала свекровь. — На всякий случай. Мало ли, вдруг вы меня в старости на улицу выгонять будете. А теперь получается, что это я вас содержала, а вы меня обокрасть решили.
Артём медленно поднял на меня глаза. В них было всё: растерянность, сомнение, боль.
Я открыла рот, но слова застряли. Потому что я понимала: объяснить это будет почти невозможно. Я никогда не просила её покупать осетрину. Никогда не подписывала эти чеки. Но как доказать? Она три года жила рядом, видела, как я пишу, могла подделать. И подделала.
Галина Петровна сложила руки на груди и смотрела на нас с торжеством человека, который только что перевернул шахматную доску.
— Ну что, сынок? — тихо спросила она. — Теперь-то ты понимаешь, кто тут на самом деле виноват?
И я вдруг поняла: это не конец. Это только середина. И если мы сейчас промолчим — она выиграет окончательно.
Но я ещё не знала, что у меня в телефоне есть кое-что, что перевернёт всё с ног на голову уже завтра…
— Ты мне сейчас прямо скажешь, Лена, это твоя подпись или нет? — Артём сидел напротив меня на кухне, разложив чеки веером, как карты в покере. Голос был тихий, но в нём звенела сталь.
Я смотрела на эти бумажки и чувствовала, как внутри всё холодеет. Подписи были похожи. Очень. Но не мои.
— Артём, — я подняла на него глаза, — я никогда в жизни не просила её покупать осетрину. И уж точно не подписывала чеки в магазине. Ты же знаешь мой почерк. Посмотри внимательно.
Он взял один чек, потом второй. Прищурился. Потом достал телефон, открыл галерею, нашёл старую фотографию — я заполняла анкету в садике для Милы. Сравнил.
