Дверь хлопнула в начале восьмого. Артём вошёл, снял куртку, поставил портфель у двери — всё как обычно. Только в глазах было что-то новое. Не раздражение. Не усталость. А какая-то странная решимость.
— Лен, — позвал он тихо. — Пойдём на кухню, поговорим.
Я пошла. Села за стол. Он сел напротив, положил телефон экраном вниз — жест, который я хорошо знала: значит, разговор будет серьёзным.
— Мама звонила, — начал он без предисловий.
— Я слышала, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Громкая связь была включена.
Он кивнул, провёл рукой по волосам.
— Лен, я… я долго думал, пока ехал домой. И понял одну вещь.
Он замолчал. Я ждала. Сердце стучало так громко, что, казалось, он должен был это слышать.
— Я всё время пытался быть хорошим сыном. И хорошим мужем. И в итоге не был ни тем, ни другим.
Я моргнула. Такого я не ожидала.
— Когда мы поженились, — продолжал он, — я сказал тебе: «Теперь мы — семья. Главное — мы с тобой». А потом позволил маме распоряжаться нашими деньгами, нашим временем, нашим пространством. Потому что мне было проще уступить, чем выслушивать её обиды. И я не заметил, как ты перестала улыбаться, когда она звонит. Как ты стала вздрагивать от звука домофона по выходным.
Он говорил медленно, будто каждое слово подбирал с трудом.
— Я открыл приложение банка, пока ехал в метро, — он криво усмехнулся. — Хотел посмотреть, сколько она сегодня потратила. И… Лен, я в шоке. За последние четыре месяца — почти четыреста тысяч. Четыреста! Мы с тобой столько на отпуск не тратим.
Я молчала. Я знала эту цифру. Я видела её каждую неделю, когда проверяла выписки. Но слышать это от него — другое.
— Я не знал, — тихо сказал он. — Честно, не знал масштабов. Думал, ну тысячи три-пять в месяц, ну десять… Но не сто тысяч в среднем!
Он встал, подошёл к окну, посмотрел на тёмный двор.
— Я ей сейчас перезвоню. И скажу, что больше так не будет. Карта останется у нас. Если ей нужны деньги — будем переводить фиксированную сумму в начале месяца. Как пенсионеру. Как маме. Но не как… как человеку, который имеет право распоряжаться нашими доходами.
Я всё ещё молчала. Не верила своим ушам.
— Лен, — он обернулся, — прости меня. Я должен был сделать это гораздо раньше. Ещё в тот день, когда ты впервые пожаловалась. А я… я струсил.
Я поднялась, подошла к нему, обняла за талию и уткнулась лбом в его грудь.
— Спасибо, — прошептала я. Голос дрожал.
Он обнял меня крепче.
— Это только начало, — сказал он тихо. — Завтра я съезжу к ней. Объясню всё лично. И… Лен, я хочу, чтобы ты была рядом, если захочешь. Чтобы она слышала это не только от меня.
Я кивнула. В горле стоял ком.
Мы стояли так долго. За окном шёл снег — первый в этом году, крупный, пушистый. А я впервые за очень долгое время почувствовала, что наш дом снова становится нашим.
Но я ещё не знала, что Галина Петровна приготовила ответный удар. И что завтрашний разговор станет только началом настоящей битвы за наш семейный бюджет…
