— Продала, Сергей, — тихо ответила я, не отрывая взгляда от окна. За стеклом медленно кружился первый ноябрьский снег, ложась тонким слоем на подоконник. — Договор подписан, деньги на счёте. Всё законно.
В кухне повисла такая тишина, что стало слышно, как тикают старые настенные часы — те самые, которые мы когда-то купили вместе на блошином рынке в Измайлово. Сергей стоял в дверях, всё ещё в куртке, с каплями растаявшего снега на волосах. Его лицо медленно наливалось краской — от удивления к злости, от злости к чему-то, что я не могла точно определить.
— Ты… ты серьёзно? — наконец выдавил он, делая шаг вперёд. — Без меня? Без единого слова?
Я повернулась к нему. Руки сами собой легли на стол, словно искали опору.
— Это моя квартира, Серёжа. Досталась мне от бабушки ещё до нашего брака. Ты прекрасно это знаешь.
Он снял куртку, бросил её на спинку стула — привычный жест, который я видела тысячи раз. Но сегодня в нём было что-то другое. Напряжение. Как будто он собирался с силами.
— Знаю, — кивнул он. — Но мы же семья. Семья всё решает вместе. Я Ленке слово дал. Она с ребёнком из съёмной квартиры съезжать собирается, уже вещи пакует.
Я почувствовала, как внутри всё сжимается. Ленка. Его младшая сестра. Добрейшей души человек, да. Но вечно в каких-то передрягах — то развод, то работа не ладится, то деньги закончились раньше зарплаты. И каждый раз Сергей бросался её спасать. А я… я молчала. Потому что любила его. Потому что верила, что так и должно быть в семье — помогать своим.
— Сергей, — я постаралась говорить спокойно, хотя голос всё-таки дрогнул, — я не против помочь Лене. Правда. Но не ценой моей квартиры. Это последнее, что у меня осталось от бабушки. Единственное, что по-настоящему моё.
Он прошёл к столу, сел напротив. Глаза его были такие же серые, как небо за окном.
— Последнее? — переспросил он с лёгкой иронией. — А как же наша общая квартира? Как же всё, что мы вместе построили за двенадцать лет?
Я отвела взгляд. Наша общая — это трёхкомнатная в новостройке на окраине, купленная в ипотеку, которую мы до сих пор выплачиваем. Хорошая, светлая, с балконом на юг. Но это «наше». А та, маленькая двушка в старом кирпичном доме в центре — это было «моё». Там я выросла. Там бабушка учила меня варить борщ и рассказывала истории о войне. Там на стене до сих пор висит выцветшая фотография, где мне пять лет, а она держит меня за руку на фоне цветущей сирени.
— Это разные вещи, — тихо сказала я.
Сергей откинулся на спинку стула.
— Разные? — он усмехнулся. — Для меня нет. Всё, что у тебя — у нас. Всё, что у меня — у нас. Или я что-то неправильно понял за эти годы?
Я молчала. Потому что ответить было нечего. Он говорил так, будто это само собой разумеется. А я.… я всю жизнь соглашалась. Когда Лена с сыном жили у нас полгода после развода. Когда Сергей отдал ей нашу машину, потому что «ей с ребёнком нужнее». Когда переводил деньги на её «срочные операции», которые потом оказывались новыми сапогами. Я молчала. Потому что любила. Потому что не хотела ссор.
