— Вероника Александровна, добрый день! У меня к вам очень выгодное предложение. Покупатель готов дать на двадцать процентов выше рынка, наличными, в течение месяца. Говорит, что уже видел квартиру, ему всё понравилось. Вы не передумали продавать? — Я не выставляла квартиру на продажу, — медленно ответила Ника. — Как не выставляли? У меня же есть заявка… Подождите, сейчас посмотрю… Ой, странно. Заявка от вашего супруга, Максима Сергеевича. Он указал, что действует с вашего согласия.
У Ники похолодели пальцы.
— Удалите заявку, пожалуйста. И больше никогда не звоните по этому вопросу.
Она положила трубку и долго сидела, глядя в одну точку.
Они не просто не остановились. Они пошли ва-банк.
На следующий день она пошла к нотариусу и написала дарственную — на себя саму, с запретом на отчуждение в течение десяти лет. Потом — в Росреестр, поставила обременение. Чтобы ни продать, ни подарить, ни заложить было невозможно без её личного присутствия и подписи.
А потом позвонила адвокату.
Не для того, чтобы судиться. Пока нет. А чтобы подготовиться. На всякий случай.
И вот тогда пришло сообщение от незнакомого номера.
«Ника, это я. Пожалуйста, выслушай. Я хочу встретиться. Один на один. Без мамы. Я всё объясню. Я правда люблю тебя».
Но через два дня он стоял под её подъездом. С цветами. С уставшим лицом. С синяками под глазами.
— Ника, — сказал он, когда она вышла из подъезда. — Пять минут. Только пять.
— Я… я был идиотом. Мама… она давила. Всё время. С самого начала. Говорила, что ты богата, что это наш шанс выбраться. Я сначала не хотел. Правда. А потом… потом втянулся. Думал, что смогу и тебя не потерять, и… — он запнулся. — Я не оправдываюсь. Я просто хочу, чтобы ты знала — то, что было, между нами, было настоящим. Не всё было ложью.
Ника смотрела на него молча.
— Я ушёл от неё, — тихо продолжил Максим. — Снял комнату. Сказал, что больше не буду играть в эти игры. Она в истерике. Говорит, что я предал семью. Но я устал. Устал притворяться.
Он протянул цветы. Белые розы. Её любимые.
— Я не прошу прощения. Я знаю, что не заслуживаю. Просто… если когда-нибудь ты захочешь поговорить — я буду ждать.
Ника взяла цветы. Посмотрела на него долго. И сказала:
А через три дня ей позвонила Людмила Сергеевна. Голос был уже не мягкий. И не ласковый.
— Ты думаешь, что выиграла? — почти прошипела она. — Думаешь, если ты поставила обременение, то всё? У меня есть связи. Есть люди. Мы найдём способ. Квартира будет нашей. Хочешь по-хорошему или по-плохому — решай сама.
Ника спокойно выслушала.
— Людмила Сергеевна, — сказала она, — я записала наш разговор. И все предыдущие тоже. И у меня есть адвокат, который очень любит такие дела. Хотите продолжать?
— Вы пожалеете, — наконец выдавила свекровь. — Уже нет, — ответила Ника и положила трубку.
В тот же вечер она сидела на балконе, пила чай и смотрела на огни города. Телефон лежал рядом — тихий, наконец-то.
Она не знала, что будет дальше. Может, они ещё попробуют. Может, найдут новый способ. Но теперь она была готова.
