Но это было только начало. Потому что через два дня Дмитрий позвонил — и то, что он сказал, перевернуло всё с ног на голову ещё раз…
— Катя, я всё понял, — голос Дмитрия в трубке звучал глухо, будто он говорил из-под воды. — Можно я приеду? Хочу поговорить. Только мы вдвоём.
Я сидела на том самом балконе, где две недели назад стояла ночью с телефоном, и смотрела на осенний парк. Листья уже пожелтели, и ветер срывал их с веток, как старые фотографии.
— Приезжай, — ответила я. — Только без родственников. И без чемоданов.
Он пришёл вечером, в одном свитере, без куртки — хотя было холодно. В руках держал букет простых ромашек, которые я когда-то любила. Смотрелся нелепо, как человек, который впервые за долгие годы не знает, что сказать.
— Спасибо, что пустила, — сказал он, переступив порог.
Я взяла цветы, поставила в вазу — ту самую, что мы покупали вместе на блошином рынке в Питере. Потом жестом пригласила на кухню. Мы сели за стол друг напротив друга, как когда-то, когда решали, какой диван купить или куда поехать в отпуск.
— Я жил у Лены, — начал он сразу, не глядя на меня. — В двушке с двумя детьми, Славой и тётей Галей. Девять дней. Девять, Катя.
— Я думал, что это временно. Что ты отойдёшь, поймёшь, простишь. А потом понял, что просто не хочу туда возвращаться. Не потому, что тесно. А потому что впервые почувствовал, каково это — быть лишним в чужом доме.
Я молчала. Он продолжил:
— Лена каждый день напоминала, что это я во всём виноват. Слава молчал, но смотрел так, будто я ему должен. Тётя Галя плакала по ночам — я слышал через стенку. А я… я лежал на раскладушке в коридоре и думал: вот ты хотел всем помочь, Дима. Поздравляю. Теперь все несчастны. Включая тебя.
Он потёр ладонью лицо.
— Я пришёл сказать не «прости». Прости — слишком мало. Я пришёл сказать: ты была права. Во всём. Я привык, что ты всегда подстроишься, всегда уступишь. И перестал замечать, что ты — человек. Не приложение к моей жизни. А человек, который тоже имеет право на свой угол, на своё «нет», на свою усталость.
Я всё ещё молчала. Потому что слова были не нужны — он и так всё говорил за нас обоих.
— Я не прошу вернуться, — тихо добавил он. — Понимаю, что уже поздно. Просто хочу, чтобы ты знала: я наконец-то услышал. Правда услышал.
Он достал из кармана сложенный лист и положил на стол.
— Это заявление о разводе. Я всё подписал. Квартира остаётся тебе — как и должно быть. Никаких претензий. Детей у нас нет, имущества общего почти не осталось. Я заберу только свои личные вещи, когда ты разрешишь.
Я посмотрела на бумагу. Подпись стояла ровная, без дрожи — значит, решение он принял давно.
— Спасибо, — сказала я.
— Дима, — окликнула я, когда он уже был в дверях. — А где ты теперь будешь?
Он слабо улыбнулся — впервые за всё время.
— Снял студию в соседнем районе. Маленькая, но своя. И знаешь что? Впервые за много лет я сам выбирал шторы. Сам покупал кастрюли. Сам решал, где будет стоять кровать. Оказывается, это… неплохо.
