Она сделала паузу, глядя прямо в глаза матери. Галина Петровна даже слегка отшатнулась, не привыкшая к такому тону от покладистой дочери.
— Накопила. Взяла ипотеку. Выплатила. Всё сама. Так что не стоит строить планы на мой счёт — я в них не участвую.
В комнате повисла звенящая тишина. Слышно было только, как капает вода из крана на кухне — прокладку там не меняли годами, потому что у Вити «руки не доходили».
— Ты… ты что такое говоришь? — прошептала мать, хватаясь за сердце (на этот раз картинно, но с испугом). — Родную мать, брата… на квадратные метры променяла?
— Я никого не меняла, мама. Я просто поставила границы. Моя квартира — это моя собственность. Мой труд. Моё здоровье, которое я там оставила. И никто — ни ты, ни Витя, ни его ребёнок — не имеют к ней никакого отношения.
— Да пошла ты! — Витя вскочил, опрокинув рюмку. Водка растеклась по скатерти темным пятном. — Подавись своей хатой! Нужна ты нам больно. Без тебя справимся!
— Вот и отлично, — кивнула Елена. — Справляйтесь. Взрослые люди, в конце концов.
Она вышла в прихожую, чувствуя спиной ненавидящие взгляды. Руки тряслись, когда она застёгивала молнию на сапогах — тех самых, старых, но начищенных до блеска.
— Ноги твоей чтобы здесь больше не было! — крикнула ей вслед мать. — Отрезанный ломоть! Неблагодарная! Мы тебя растили, кормили, а ты…
Елена открыла дверь подъезда и вдохнула влажный, холодный воздух. Дождь усилился, но ей он показался живой водой. Она шла к остановке, и с каждым шагом ей становилось легче. Словно она сбросила с плеч мешок с камнями, который тащила всю жизнь. Мешок с чужими ожиданиями, чувством вины и долгом, который она не брала.
Телефон в кармане звякнул. Сообщение от банка: «Вам одобрена кредитная карта на специальных условиях». Елена усмехнулась и удалила сообщение. Никаких кредитов. Больше никогда.
Она ехала домой в полупустом автобусе, глядя на огни вечернего города. Мимо проплывали витрины магазинов, светящиеся окна домов. Где-то там, в одном из этих окон, сидела сейчас её семья, перемывая ей кости, обвиняя в чёрствости и жадности. Наверняка мать уже звонит тётке Вале, чтобы пожаловаться на «змею, пригретую на груди».
Но это больше не трогало. Точнее, трогало, но как-то отстранённо, как сюжет плохой мелодрамы по телевизору. Елена вдруг поняла, что сегодня она выплатила не только ипотеку. Она выплатила свой долг перед прошлым. Она купила себе не просто стены, а право говорить «нет». Право не быть удобной. Право жить свою жизнь.
Автобус остановился. Елена вышла, зашла в любимую пекарню у дома. Там пахло ванилью и корицей.
— Мне, пожалуйста, эклер. И капучино. Большой, — сказала она девушке за прилавком.
— Нет. Я здесь посижу.
Она села за столик у окна, откусила кусок пирожного. Сладкий крем таял во рту. Впереди был вечер. Свободный вечер. Она придёт домой, включит любимый джаз, зажжёт свечи и будет просто смотреть на свои стены. Свои. От плинтуса до потолка. И никто не посмеет сказать ей, что она занимает слишком много места.
