— Да знаю я, — он грустно хрустнул печеньем. — Знаю. Ты, Ленка, права была. Во всём права. Мы привыкли, что ты везёшь, вот и ехали. А как ты взбрыкнула, так мы и посыпались.
Он помолчал, глядя в кружку.
— Я на работу устроился. Нормальную, на склад. Грузчиком пока, но там платят стабильно. Может, ипотеку дадут со временем. Хотя куда мне…
— Дадут, если захочешь, — сказала Елена. — Я же взяла. И выплатила.
— Ну, ты — это ты. Ты кремень. А я… размазня.
— Перестань, — жёстко сказала она. — Ты не размазня. Ты просто привык, что за тебя всё решают. Начни решать сам. Это страшно, но потом втягиваешься.
Они сидели на кухне ещё час. Говорили мало, больше молчали. Но это было не то напряжённое молчание, что раньше. Это была тишина перемирия.
Когда Витя уходил, он остановился в дверях.
— Лен… Ты это… прости нас. Дураки мы. И мать прости. Она старая, у неё советская закалка: всё в колхоз, всё общее. Не понимает она, что такое «своё».
— Я не сержусь, Вить. Но ключи не дам.
Елена закрыла за ним дверь. Щёлкнул замок. Два оборота. Надёжно.
Она вернулась в комнату. Бакс спал на изумрудном диване, раскинув лапы. За окном падал первый снег, укрывая грязный асфальт белым чистым одеялом.
Елена подошла к окну. В стекле отражалась её комната: уютная, тёплая, красивая. И она сама — взрослая женщина, которая смогла защитить свой мир.
Жизнь продолжалась. И впервые за много лет я не знала, что будет завтра. Но теперь это не пугало. Потому что у меня наконец-то было место, где я могла сказать: «Это — моё».
