Жизнь, оказывается, удивительно вкусная штука, когда ешь её своей ложкой, а не ждёшь, пока тебя покормят с чужой, да ещё и попрекнут каждым куском.
Неделя после того разговора прошла в странном вакууме. Телефон молчал. Мать не звонила с утренними жалобами на здоровье, Витя не просил «перехватить пару тысяч до зарплаты». Сначала Елена порывалась позвонить сама — старая привычка быть хорошей дочерью зудела где-то под кожей. Но она одёргивала себя. «Нет. Ты всё сказала. Теперь их ход».
В среду вечером, возвращаясь с работы, она обнаружила у двери своей квартиры незваного гостя. На лестничной площадке, прислонившись к стене, стояла тётя Валя — мамина сестра. Женщина грузная, шумная и всегда знающая, «как лучше».
— Ну здравствуй, племянница, — Валя поджала губы, оглядывая Елену с ног до головы. — Хорошо выглядишь. Цветёшь. А мать там с корвалолом лежит.
— Здравствуй, тёть Валь. Проходи, раз пришла, — Елена отперла дверь. Держать оборону на лестнице не хотелось, соседи у неё были интеллигентные, скандалов не любили.
В квартире Валентина по-хозяйски огляделась. Прошлась по коридору, заглянула в гостиную, цокнула языком, увидев просторную кухню.
— Да-а… Хоромы. И правда, зачем тебе одной столько? Галька правду говорила, тут взвод солдат разместить можно.
— Чай будешь? — проигнорировала выпад Елена.
— Не за чаем я пришла. Совесть у тебя будить пришла, пока она совсем не атрофировалась.
Они сели на кухне. Елена не стала доставать печенье, просто налила кипятка в кружки.
— Лена, ты пойми, — начала Валя, понизив голос до доверительного шепота. — Семья — это главное. Мужики приходят и уходят, друзья предают, а родная кровь — она навсегда. Витька — он же непутёвый, да. Но он брат твой. Если не ты, то кто ему поможет?
— А почему ему надо помогать, тёть Валь? — спокойно спросила Елена. — У него руки есть, ноги есть, голова вроде тоже на месте. Почему он в тридцать восемь лет живёт как подросток, а я должна обеспечивать его «взросление»?
— Потому что ты сильная! Тебе дано больше! — Валентина ударила ладонью по столу. — Ты всегда такая была, упёртая, железная. А он мягкий. Ему поддержка нужна. И потом, это же по-божески — делиться.
— По-божески? — Елена усмехнулась. — А по-божески — это когда мать требует у дочери единственное жильё, чтобы отдать сыну, который палец о палец не ударил? Где был Витя, когда я ремонт делала? Где была мама, когда мне на первый взнос не хватало, и я занимала у чужих людей под проценты? Они тогда сказали: «Твои проблемы, сама заварила кашу — сама и расхлёбывай». Я и расхлебала. Сама.
Валентина насупилась.
— Ну, было и было. Что старое поминать? Сейчас ситуация другая. Ребёнок будет. Грех младенца обижать.
— Я младенца не обижаю. Пусть рожают, растят. Я тут при чём?
— Да при том, что ты могла бы уступить! Пусти их сюда пожить лет на пять, пока ребёнок подрастёт. А сама к матери. Галька не вечная, ей уход нужен будет скоро. Вот и будешь при ней. Всё равно замуж не выходишь, детей нет. Что тебе терять?
