Серый конверт из плотной бумаги лежал на кухонном столе уже второй час. Елена ходила вокруг него кругами, словно это была не банковская выписка, а неразорвавшаяся мина времён войны. Хотя, если подумать, эффект от содержимого этого конверта был куда мощнее любого тротила. Внутри лежал листок с печатью, подтверждающий, что она, Елена Викторовна Скворцова, сорока пяти лет от роду, больше никому и ничего не должна. По крайней мере, банку.
Она провела ладонью по клеёнке. Старой, в мелкий цветочек, местами протёртой до белых пятен. Десять лет она смотрела на эти цветы, мечтая сменить их на дорогую льняную скатерть, но каждый лишний рубль отправлялся на досрочное погашение. Десять лет жизни в режиме «сжатой пружины». Коллеги ездили в Турцию, меняли машины, покупали детям новые айфоны, а Лена носила одни и те же сапоги по три сезона, аккуратно закрашивая царапины чёрным кремом, и считала копейки в супермаркете, выбирая макароны по акции.
За окном моросил мелкий осенний дождь, смывая пыль с подоконников, но на душе у Елены было солнечно. Она наконец-то взяла конверт, достала бумагу и ещё раз перечитала заветную строчку: «Задолженность полностью погашена». Хотелось кричать, прыгать, звонить подругам, но привычка быть сдержанной, выработанная годами жесткой экономии эмоций и средств, взяла своё. Она просто налила себе чаю. Хорошего, листового, который купила сегодня впервые за долгое время, не глядя на ценник.
Тишину квартиры, которая теперь принадлежала ей не только по праву прописки, но и фактически, нарушил телефонный звонок. На экране высветилось: «Мама». Сердце привычно сжалось, пропустив удар. Отношения с Галиной Петровной всегда напоминали хождение по минному полю: никогда не знаешь, где рванёт — на теме внуков, огорода или «неблагодарности».
— Алло, привет, мам, — Елена постаралась придать голосу бодрость.
— Здравствуй, дочь. Ты почему в выходной трубку не берёшь? Я уже давление мерить собралась, думала, случилось что.
— Я была в душе, мам. Всё в порядке.
— В душе она… Тут сердце болит, а она плещется. Ладно, не об этом. Ты сегодня свободна? Приезжай к обеду. Витенька с Настей придут, пирогов напекла. Давно не сидели семьёй.
Витенька. Младший брат. Любимец, надежда и вечная головная боль семьи. Разница у них была в семь лет, но казалось, что в целую жизнь. Елену воспитывали под лозунгом «ты должна», Витю — под девизом «он же маленький». Маленькому Вите сейчас было тридцать восемь, он работал «свободным художником» (что на деле означало случайные подработки таксистом или курьером между приступами лени) и жил с женой Настей в родительской трёшке, занимая самую большую комнату.
— Мам, я, честно говоря, хотела отдохнуть, — осторожно начала Елена. — Неделя была тяжёлая.
— Отдохнёшь на том свете! — привычно отрезала Галина Петровна. — Брат хочет новостью поделиться, радость у нас. Или тебе на родных совсем наплевать? Стала там городской барыней, нос воротишь?
