Игорь состарился, но не обмяк. По-прежнему пропадал в гараже, по-прежнему чинил соседям то насос, то забор, то старый велосипед — теперь уже не за деньги, а за доброе слово. Завёл пасеку: всего три улья, но мёда хватало всей родне. Вечерами он садился на крыльцо и долго смотрел, как солнце опускается за огороды. Ольга выходила следом, устраивалась рядом и прислонялась к его плечу. Они могли не произнести ни слова. И в этом молчании умещалась вся их жизнь — целых сорок лет.
Сорок лет. Даже поверить было трудно.
Каждое лето к ним приезжали внуки — двое шумных мальчишек, сыновья их сына. Они носились по двору, пинали мяч, лезли к деду помогать с пчёлами, задавали тысячу вопросов и вечно были голодные. Дом снова наполнялся топотом, смехом, криками, хлопаньем дверей. Ольга смотрела на них и чувствовала, как сердце становится большим-большим от тихой радости.
В одно такое лето приехала Марина.
Впервые за много лет. Не позвонила заранее, не предупредила — просто появилась у ворот на дорогой машине, в дорогом пальто, с безупречной сумкой в руке. Вышла, остановилась и оглядела Ольгин дом. Забор немного повело в сторону. Тропинка к крыльцу местами заросла травой. Зато в окнах горел тёплый свет, от летней кухни тянуло дымком, а где-то за домом заливались смехом внуки.
Ольга вышла на крыльцо. На ней было простое ситцевое платье. Волосы давно поседели, фигура стала полной, у глаз собрались тонкие морщинки. Она увидела сестру и застыла.
— Здравствуй, — первой произнесла Марина.
— Здравствуй, сестра.
Они обнялись. И долго стояли так — две уже немолодые женщины, почти ровесницы: одна в дорогом пальто, другая в выцветшем домашнем платье.
Вечером они сидели на кухне. Игорь ушёл к соседу — понял, что им надо поговорить без лишних ушей. Внуки убежали к речке. В доме стало спокойно; только настенные часы мерно отсчитывали секунды, да чайник негромко посвистывал на плите.
— Ну, рассказывай, — сказала Ольга.
И Марина заговорила. Впервые за долгие годы — без бравады, без красивой маски, без привычного «у меня всё прекрасно». Она рассказала о пустой квартире. О детях, которым она стала не нужна. О мужчинах, которые появлялись и исчезали. О тишине, от которой иногда хотелось выть. А потом Марина заговорила о своих вечерах.
О том, как по вечерам она включает телевизор вовсе не ради передачи — просто чтобы в квартире звучал чей-то голос. О том, что деньги давно перестали радовать: их достаточно, даже слишком, но тратить их оказалось не для кого и не ради чего.
— Знаешь, Оль, — Марина опустила глаза в чашку, будто там можно было спрятаться, — я ведь тебе всю жизнь завидовала.
— Ты — мне? — Ольга удивлённо кашлянула. — Да чему тут завидовать?
