— Вы собирались продать имущество, которое вам не принадлежит, — продолжила она. — За спиной настоящего владельца. Это не незнание юридических тонкостей, Артём. Это обыкновенная наглость. И очень некрасивое предательство.
Она аккуратно убрала договор дарения обратно в серую папку, выровняла края документов и закрыла застёжку. Потом обошла Валерию, которая так и стояла посреди комнаты с перекошенным от возмущения лицом, и остановилась у двери. В её движениях больше не было ни суеты, ни растерянности. Только спокойная, твёрдая решимость.
— Итак, дорогие мои строители светлого будущего, — произнесла Тамара. — У вас есть ровно один месяц. За это время найдёте себе съёмное жильё: ту самую студию возле лесопарка, которую так заботливо присмотрели для меня, или любой другой вариант — по своим желаниям и возможностям.
Валерия театрально ахнула и прижала руки к груди.
— То есть вы нас выгоняете? Вот так просто? Родного сына — за дверь? Из-за какой-то старой бумажки?
— Именно так, Валерия, — спокойно подтвердила Тамара. — Через тридцать дней эта комната должна быть полностью освобождена от ваших вещей. Ключи от входной двери оставите на тумбочке в прихожей.
— Вы не посмеете, — прошипела невестка.
— Посмею, — ответила Тамара без повышения голоса. — Если через месяц вы не съедете добровольно, я вызову мастера, поменяю замки и обращусь в суд, чтобы снять вас с регистрации принудительно. Поверь, на этот раз я доведу дело до конца.
Она больше не стала слушать ни возмущённые выкрики Валерии, ни сбивчивые попытки Артёма что-то объяснить. Тамара развернулась и вышла на кухню, плотно прикрыв за собой дверь.
В раковине стояли чашки, оставленные молодыми после утреннего кофе. Она включила тёплую воду, взяла губку и начала неспешно мыть посуду. Пена стекала по пальцам, тихо журчала вода, а вместе с ней будто уходила тяжесть, копившаяся годами. С каждой чистой чашкой в груди становилось свободнее.
Впервые за долгое время Тамара почувствовала: это действительно её дом. И теперь в нём наконец-то будет тишина.
