— Мам, ну ты же не всерьёз.
— Всерьёз.
— Она тебе кто вообще? Продавщица из садового магазина. Ты её просто через забор знаешь двадцать лет.
— Двадцать два года, — поправила Наталья Павловна. — Двенадцатого мая она мне скорую вызывала. И три ночи спала в кресле рядом.
— Мам, я же объясняла: у Матвея тогда было важное занятие.
— Английский, — спокойно подсказала Наталья Павловна. — Помню, ты так и сказала.
Валерия перевернула мобильный, скользнула глазами по экрану, но отвечать не стала и снова отодвинула его в сторону.
— Я консультировалась с юристом. Восемьсот гривен отдала.
— Ну и что он тебе разъяснил?
— Что ты полностью дееспособна. Что дарственная уже оформлена, проведена и зарегистрирована. Что отменить её можно только если доказать, что на тебя давили или ты не понимала, что делаешь. А у тебя справка на руках. И ещё про квартиру… — Валерия запнулась, будто слово застряло. — Он сказал, что там наследственный договор. Мам, это вообще что за история?
— Обычный договор, заверенный нотариусом. Ирина Сергеевна берёт на себя уход и содержание, а после моей смерти квартира переходит ей. При этом пользоваться квартирой и распоряжаться ею я имею право дальше — это отдельно прописано.
— Но мы же твои дети. У нас тоже есть права.
— Были. В восемнадцатом году. Вы с Романом оба письменно отказались, у нотариуса, когда речь зашла об отцовском кредите.
— Это совсем другое!
— Не другое. А обязательная доля положена только нетрудоспособным. Тебе тридцать восемь, ты работаешь менеджером. Роману тридцать пять, он начальник смены на складе. Уверена, юрист и это тебе объяснил.
Валерия уже набрала воздух, чтобы ответить, но слов не нашла. Впервые замолчала она.
Спустя минуту она зашла с другой стороны:
— Матвей плакал. Спросил, почему бабушка нас больше не любит.
— Не спрашивал он такого.
— Спрашивал.
— Валерия. Матвей в мае прожил у меня две недели и за всё это время ни разу не заметил, что по вечерам я ложусь от боли. Это не он спрашивает.
— Значит, так. — Валерия резко выпрямила спину. — Внуков ты больше не увидишь. Раз уж ты так решила.
Наталья Павловна сняла с гвоздика кухонное полотенце, встряхнула и повесила ровно, уголок к уголку.
— Значит, не увижу.
— Мам, мы всё поняли, — уже у двери произнесла Валерия другим тоном, почти ласковым. — Поехали к нам на зиму. У Варвары в комнате раскладушка есть. Поживёшь с нами.
— Зимовать я буду у себя, — ответила Наталья Павловна. — Двадцать шесть зим так прожила.
После этого звонки посыпались по три раза в день. Валерия звонила с утра, сухо и деловито: как давление, таблетки выпила, всё ли нормально. Роман набирал вечером — то про платежи, то про то, что мать могла бы поступить «по-человечески».
Четвёртого августа Наталья Павловна вместе с Ириной уехала в Затоку. Всего на четыре дня: автобус, небольшой гостевой дом, по тысяче гривен с человека за ночь. Двенадцать лет она не видела моря и восемнадцать лет не спала вне собственной постели. Валерия за эти дни звонила шесть раз, но трубку никто не взял.
