В середине августа Роман приехал один, без Киры. Просидел двадцать минут, покрутил в руках стакан и попросил восемь тысяч гривен на страховку. Наталья Павловна сказала: нет. Он ушёл, даже компот не допил, а потом через Валерию передавал, что мать его вычеркнула из жизни. Кира, наоборот, стала сама привозить Даниила: по средам оставляла, в четверг вечером забирала. И каждый раз молча приносила пакет — крупу, масло, творог. Ни разу не подчеркнула это вслух.
В конце августа Андрей привёз Матвея. Остался ненадолго, заменил шланг на насосе и, не глядя на Наталью Павловну, сказал куда-то в грядки:
— Ну и правильно. Чего уж теперь.
Больше он ничего не добавил.
К сентябрю Валерия стала писать сообщениями: «Мам, привезём Варвару в субботу, заберём в воскресенье, нормально?» Раньше она просто ставила перед фактом: «привезём».
Виктор теперь устанавливал Ирине новую калитку. Взносы Ирина платила сама, счётчик переоформила ещё в июле, а грядки они делили по-старому: левая сторона Натальи Павловны, правая — её.
На кухонном подоконнике в городской квартире появились три горшка с фиалками: розовая, белая и та редкая, которую в садовом магазине называли химерой. Наталья Павловна собиралась завести их всю жизнь, но всегда находилось что-то срочнее.
На дверце шкафа висел листок в клетку. Субботы и среды были заранее подписаны именами внуков — на неделю вперёд, как договорились. Наталья Павловна взяла карандаш и в пустой клеточке последней августовской недели аккуратно вывела одно слово:
«Моё».
