Я привычно расставляла чашки на кухонном столе. Старенькие, с голубыми васильками по краю — память о муже. Семнадцать лет как нет Пети, а я всё пью чай из них. Сахарница, заварник, ложечки — всё по местам. В этой квартире каждая вещь знает свой угол.
Чайник только-только закипел, когда в дверном замке повернулся ключ. Я вздрогнула, хотя знала — это Олег. Кто же ещё? Я дала ему ключи после инсульта, три года назад. Мало ли что, говорил он, мама, вдруг тебе понадобится помощь.
Сын прошел в коридор тяжелыми шагами. Не разуваясь, прошел прямиком на кухню. Высокий, широкоплечий — весь в своего отца. Только глаза другие — цепкие, оценивающие. Когда они с женой стали так смотреть на меня? После шестидесяти? Или после семидесяти?
— Мам, — он сразу положил на стол какие-то бумаги. — Надо поговорить.
Я молча разлила чай. Знала, о чём будет разговор. Третий раз за месяц.
— Мам, — повторил Олег и придвинул ко мне листы. — Ты должна подумать о будущем. О себе. О нас всех.
Его голос звучал мягко, почти ласково, но я видела: в глазах нет тепла — только деловитое нетерпение. Как у продавца, который вот-вот закроет выгодную сделку.
Я присела напротив, обхватила чашку ладонями. От неё шёл жар — единственное, что согревало сейчас.
— Мне хорошо в моей квартире, — сказала я тихо. — Здесь всё родное.
Олег поморщился, словно от зубной боли.
— Мам, тебе семьдесят три. Ты здесь одна. А если что случится? — он подался вперёд. — Ты же не хочешь одна стареть в этой холодной квартире? Света очень волнуется за тебя.
«Света волнуется за деньги», — подумала я, но вслух сказала:
— Можно я ещё подумаю? Это же не простое решение — продать квартиру…
Лицо сына исказилось раздражением, но он быстро справился с собой. Снова улыбка. Снова этот ласковый тон, от которого у меня внутри всё сжималось.
— Мам, сколько можно думать? Это отличный вариант! Мы продаём твою квартиру, и ты переезжаешь к нам. А деньги — частично на поездку тебе на море, частично на образование внукам. Всем хорошо!
Всем, кроме меня, хотелось сказать мне. Но я смотрела на сына и не могла. Я помнила, как держала его, новорождённого, в роддоме. Как не спала ночами, когда у него была ангина. Как гордилась, когда он поступил в институт.
А теперь передо мной сидел чужой человек, который видел во мне не мать, а преграду.
— А внуки? — вдруг сказал он, заметив мои колебания. — Ты о них подумала? Миша поступает, Артёму жильё нужно снимать. Или тебе плевать?
Я почувствовала, как что-то болезненно сжалось в груди. Конечно, внуки мне дороги. Конечно, я хочу им помочь. Но почему это должно означать, что моя жизнь ничего не стоит?
— Не говори так, — я покачала головой. — Ты же знаешь, как я люблю внуков.
— Тогда докажи это, — он придвинул документы ближе. — Подпиши. И дело с концом. Завтра сходим к нотариусу.
