Я посмотрела на сына — на его уверенное лицо, на властный жест. Вспомнила, как качала его в детстве, как боялась за него, когда он болел. А в сердце вдруг вспыхнуло что-то новое — не страх, не обида, а злость. Настоящая, горячая.
— Олег, — я отодвинула бумаги. — Мне нужно время.
— Сколько? — он нахмурился. — Сколько можно тянуть?
— Столько, сколько нужно, — я встала, показывая, что разговор окончен. — Это моя квартира, мой дом. И пока я решаю, что с ней делать.
Он смотрел на меня с недоверием. Потом ухмыльнулся, как ухмыляются взрослые, слыша детский лепет.
— Ладно, мам. Поговорим через пару дней. Но учти — предложение выгодное. Такое бывает раз в жизни.
Когда дверь за ним закрылась, я долго стояла, прижав руки к груди. В ушах стучало. Неужели мой сын… мой мальчик…
Чай остыл. Я вылила его и поставила чайник заново. Пора было что-то решать. И на этот раз — самой.
Разговор начистоту
Я не спала всю ночь. Ворочалась, вспоминая тяжёлый разговор с Олегом. Его голос, его глаза — чужие, холодные. Когда он перестал быть моим сыном и превратился в дельца, подсчитывающего выгоду? И почему я раньше не замечала?
Утром позвонила Артёму — попросила встретиться. Он удивился — обычно я не звоню просто так. Но согласился сразу, без расспросов.
Я выбрала маленькое кафе недалеко от дома. Здесь меня знали — я заходила сюда иногда выпить чаю с булочкой, когда становилось невыносимо одиноко. Невысокие потолки, уютные столики, приглушённый свет. Мы сели в углу, подальше от других посетителей.
Артём заказал себе кофе и мороженое, мне — чай с лимоном. Он выглядел как всегда — немного растрёпанный, с умными глазами, так похожими на глаза моего Пети. Внук — двадцать два года, студент, гордость моя.
— Бабушка, ты какая-то грустная, — сказал он, внимательно глядя на меня. — Что-то случилось?
Он всегда был наблюдательным мальчиком. И чутким. Наверное, поэтому я и позвала его, а не Мишу, который всегда на стороне отца.
— Артём, — я осторожно подбирала слова. — Твой папа… он предложил мне… я должна…
И вдруг слова застряли в горле. Как рассказать собственному внуку, что его отец хочет получить мою квартиру? Что видит во мне только обузу?
Артём отложил ложечку, которой ковырял мороженое, и вздохнул:
— Я знаю, бабушка. Про квартиру.
Я замерла.
— Откуда?
— Папа не скрывал. Он говорил дома, что вы с ним обсуждаете это.
В его голосе я услышала что-то странное. Напряжение? Недовольство?
— И что ты думаешь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Артём отвёл взгляд. Повертел ложечку в пальцах.
— Я не хотел говорить…, но папа сказал всем, что ты всё равно подпишешь. Что тебе некуда деваться.
Слова ударили меня, словно пощёчина. Так вот как оно? Они там, в семейном кругу, уже всё решили за меня? Уже поделили шкуру неубитого медведя?
— Почему он так думает? — мой голос звучал тихо, но твёрдо. Пальцы крепче сжали чашку.
Артём заметно нервничал. Он никогда не любил конфликты.
— Он сказал, что… ну, что ты уже старенькая. Что ты не разберёшься в бумагах, подпишешь, что дадут.
