Тесто подошло. Я раскатала его, нарезала яблоки, когда в дверь позвонили — три коротких звонка, один длинный. Наш с Артёмом код с детства.
— Ба! — он просиял, увидев меня с мукой на щеке. — А я думал, чего это в подъезде пирогами пахнет! На весь дом аромат!
Большой, шумный, с отросшей чёлкой и сбитыми костяшками на пальцах — говорит, в баскетбол играл. Родной мой. Единственный, кто остался.
— Сама-то хоть поела сегодня? — он заглянул в холодильник, поцокал языком. — Я ж тебе в прошлый раз целую кастрюлю щей оставил, где она?
— Да ела я, ела, — отмахнулась. — Куда ж деваться-то.
Он посмотрел на меня внимательно, но промолчал. Повесил куртку, закатал рукава рубашки:
— Давай помогу с начинкой. Как в детстве, помнишь? Ты тесто — я яблоки.
Работали бок о бок, молча. Он нарезал яблоки ровными дольками, я выкладывала их на тесто, защипывала края. Так повелось у нас — когда вместе готовим, почти не разговариваем. И хорошо нам в этой тишине.
Пироги отправились в духовку. Артём плюхнулся на табуретку, откинул чёлку со лба:
— Ба, а отец звонил? Ну, после того?
Я покачала головой.
— Даже не спрашивал обо мне? — тихо добавил он.
— Нет, родной. Ни слова.
— И к нам в универ не заезжал. Хотя раньше, бывало, на кафедру заглядывал.
Лицо у него стало жёстким — я даже вздрогнула. Совсем мужчина. И не поймёшь порой, о чём думает.
— Мы в родителей, значит, такие? — вдруг спросил он. — Ты всю жизнь других на первое место ставила. Теперь вот отец… тоже по своей дорожке.
Я присела рядом, обняла его за плечи:
— Не казни себя, Тёма. Выбор у каждого свой. Отец выбрал деньги — его право. Я выбрала свободу. А ты… ты выбрал совесть. И я горжусь тобой. Ужасно горжусь.
— Как думаешь, он одумается? — он смотрел в окно, будто там, за стеклом, прятался ответ.
— Не знаю, родной. Хочется верить. Но если нет… проживём как-нибудь, да?
— Конечно проживём! — он тряхнул головой, сбрасывая мрачное настроение. — У тебя, между прочим, новая жизнь начинается. Клубу ветеранов скоро крышка!
— Это ещё почему? — усмехнулась я.
— Да бабулька моя в студию танцев запишется! — он вскочил, протягивая мне руку. — Кстати, давно хотел показать, как я научился…
— Куда? С моими-то коленями? — я замахала руками.
— Твои колени ещё нас всех переживут! — он подхватил меня, закружил по кухне.
Я ойкнула, но поддалась. А что делать с этим сорванцом? Он меня ещё в детстве по комнате на закорках таскал.
Духовка звякнула — пироги готовы. Артём бережно усадил меня на стул:
— Сиди. Я сам достану.
Я смотрела, как он хлопочет у плиты, и думала: вот она, настоящая любовь — не в громких словах, не в обещаниях, а в таких вот мелочах. В поддержке без напоминаний. В заботе без унижения.
— Слушай, ба, — он выложил румяные пироги на блюдо. — А чего бы тебе правда не записаться? Тут недалеко студию открыли — «Серебряные танцы» называется. Для тех, кому за пятьдесят. Представляешь, даже чемпионаты проводят!
— Да ну тебя, фантазёр, — отмахнулась я. — Какие чемпионаты в моём возрасте.
