В то утро я проснулась от звонка будильника как обычно — в половине седьмого. За окном медленно светлело январское небо, а в доме было тихо и прохладно. Старые половицы чуть слышно поскрипывали под ногами, когда я шла на кухню.
Здесь каждый звук был знаком с детства — вот эта доска у окна всегда скрипела громче других, а та, что возле печки, издавала какой-то особенный, певучий звук.
Я машинально поставила чайник и замерла у окна, глядя на заснеженный сад. Яблони, которые папа посадил еще в год моего рождения, стояли, укутанные снегом, будто в пушистых белых шубах. Мама всегда говорила, что эти деревья — как еще одни мои сестры, растут вместе со мной…
Звонок в дверь раздался так неожиданно, что я вздрогнула. В такую рань обычно никто не приходил. Накинув старенький мамин халат (я все не могла заставить себя убрать его в шкаф после похорон), я пошла открывать.
На пороге стояла Татьяна — моя старшая сестра. В элегантном сером пальто и с идеальной укладкой, она казалась неуместной в этом старом доме с его скрипучими половицами и потертыми обоями.
— Оля, нам надо поговорить, — без предисловий начала она, проходя в прихожую и снимая сапоги. — Я вчера встречалась с риэлтором.
Сердце екнуло. Я знала, что этот разговор рано или поздно состоится, но все равно оказалась не готова.
— С каким еще риэлтором? — мой голос прозвучал глухо.
Татьяна прошла на кухню, где все еще шумел забытый мной чайник, и села за стол — туда, где всегда сидел папа.
— Послушай, прошло уже полгода. Нужно что-то решать с домом. Ты же понимаешь, что одной тебе его не потянуть? Налоги, коммуналка, ремонт крыши…
— Я справляюсь, — перебила я, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.
— Сейчас — возможно. Но дом требует постоянных вложений. Риэлтор говорит, что сейчас очень хорошее время для продажи. Район перспективный, цены растут…
— Я даже не успела выйти замуж, а ты уже распоряжаешься нашим жильём? — вырвалось у меня. Я сама не ожидала, что скажу это так резко, с такой обидой.
Татьяна замолчала на полуслове. В кухне повисла тяжелая тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов — тех самых, что папа починил незадолго до своего инсульта.
— При чем здесь твое замужество? — наконец произнесла сестра. — Оля, тебе двадцать восемь. Пора начинать жить своей жизнью, а не цепляться за прошлое.
— Это не прошлое! — я почувствовала, как предательски дрожит голос. — Это наш дом, Таня. Здесь каждый уголок хранит воспоминания о маме и папе. Здесь мы выросли. Как ты можешь так просто…
— Именно потому, что это наш дом, — перебила Татьяна, — я и хочу, чтобы все было по-честному. Половина твоя, половина моя. Продадим, разделим деньги, и каждая распорядится своей долей как считает нужным.
Я смотрела на сестру и не узнавала её. Когда она успела стать такой… практичной? Такой чужой? Где та Таня, которая заплетала мне косички и защищала от задир во дворе? Которая учила меня кататься на велосипеде и делала уроки, когда мама задерживалась на работе?
— Уходи, — тихо сказала я. — Пожалуйста, просто уходи.
