— Я чувствовал себя таким одиноким, — наконец произнёс он. — Ты уехала… да, я знаю, так было нужно. Но ты уехала, Катька в своей Москве, в квартире тихо… А Анна — она слушала. Понимаешь? Просто слушала, когда я говорил. Смеялась над моими шутками. Приносила кофе по утрам…
— А я? — Елена подалась вперёд. — Я, значит, не слушала? Не смеялась? Не носила тебе кофе двадцать три года подряд? Не была рядом, когда ты болел? Не поддерживала, когда ты менял работу? Не родила тебе дочь? Не посвятила тебе всю свою жизнь?
Её голос сорвался на крик, и она осеклась, прикрыв рот ладонью. В наступившей тишине было слышно тиканье часов — старых, ещё бабушкиных, которые они отреставрировали вместе, в первый год брака.
— Прости меня, — прошептал он. — Господи, Лена, если бы ты знала, как я…
— Нет, — она покачала головой. — Не надо. Знаешь, что самое страшное, Серёжа? Я ведь всё равно люблю тебя. Даже сейчас, сидя здесь, глядя на тебя и понимая, что ты сделал — я люблю тебя. И от этого ещё больнее.
Она встала — медленно, будто разом постарев на десять лет. Достала из сумки связку ключей, положила на стол. Ключи тихо звякнули о столешницу — такой окончательный, похоронный звук.
— Я подаю на развод, — сказала она ровным голосом. — Катьке скажешь сам. Это твоя ответственность — объяснить дочери, почему её семья разрушена.
— Лена… — он тоже поднялся, протянул руку.
— Не надо, — она отступила на шаг. — Просто… будь счастлив, Серёжа. С ней, без неё — как хочешь. Но меня в твоей жизни больше нет.
Она повернулась и пошла к выходу. В спину ей ударил его сдавленный голос:
— Я не хотел… я не думал, что всё так получится…
— В том и дело, — ответила она, не оборачиваясь. — Ты не думал. А я думала всегда. О тебе, о семье, о нас… Теперь моя очередь подумать о себе.
Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. В подъезде всё так же пахло свежей выпечкой от соседки снизу. Но теперь этот запах больше не вызывал никаких эмоций — только усталость и желание уйти как можно дальше от этого дома, где каждый угол кричал о предательстве.
Старинный особняк на улице Гоголя встретил Елену скрипом половиц и пыльным солнечным светом, льющимся через высокие окна. Риелтор — суетливая женщина в возрасте — что-то рассказывала про историческую ценность здания, про удачное расположение в центре, про прекрасную акустику. Елена слушала вполуха, медленно проходя по комнатам.
Её каблуки отбивали чёткий ритм по старому паркету — тук-тук, тук-тук. Как метроном. Как сердцебиение. Как новая жизнь, отсчитывающая свои первые такты.
— Здесь раньше тоже была музыкальная школа, — донёсся до неё голос риелтора. — В советское время. Потом, конечно, всё забросили, но помещение просто создано для музыки. Вы только прислушайтесь к этой акустике!
Елена остановилась посреди главного зала. Прикрыла глаза. Да, она слышала — как звучит этот воздух, как отражаются от стен шаги, как поёт тишина в высоких потолках. Словно сам дом ждал, когда здесь снова зазвучит музыка.
Достала телефон, набрала номер дочери.
