Лиля сжала кулаки, ногти впились в ладони: «Если равноправие, кричать на меня права не имеешь! Если домострой, какие деньги с меня требуешь? Засунь свои приказы в карман!» Он шагнул ближе, запах пива ударил в нос: «Как ты смеешь перечить мужу? Ты — моя жена, обязана слушаться!» Она не отступила, глядя в его глаза, что блестели от гнева: «Жена, а не прислуга! Не девятнадцатый век на дворе! Ты шикарно устроился!» Вадим отшатнулся, лицо покраснело: «Мы договаривались!» Лиля крикнула, шаги звенели по линолеуму: «Договаривались вместе все делать! А ты на мне едешь год — готовь, стирай, убирай! Мне тебе прайс выдать?»
«Ты чего?» — он схватил банку, сжав ее так, что алюминий хрустнул. «Как убрать — у тебя дела, как готовить — ты пожелания озвучиваешь! — продолжала она, голос дрожал, как струна. — Хочешь, чтобы я была кухаркой и уборщицей — плати! Или год ты в моей обслуге, или год отдаешь мне зарплату! Выбирай!» Вадим краснел, бледнел, сжимал кулаки, порывался что-то сказать, но только шумно выдохнул через нос, как бык перед атакой. Лиля стояла, глядя на него — глаза злые, футболка мятая, банка в руке дрожала. Она ждала, пока он ответит, но внутри уже знала — терпению конец.
«Не нравится?» — спросила она, голос стал тише, но тверже, как сталь. «Наглеть не надо было! Тогда бы все осталось как было! А так, как стало, мне не надо!» Вадим бросил банку на стол, пиво разлилось, стекая на пол: «Ты мне угрожаешь?» Лиля покачала головой, волосы упали на лицо: «Нет, я ухожу». Она повернулась к шкафу, где пахло ее духами и стиральным порошком, вытащила сумку, что лежала на верхней полке. Вадим шагнул за ней: «Ты серьезно?» Она открыла ящик, где звенели ложки, что купила сама: «Серьезно. Я не прислуга, а ты не царь!» Он схватил ее за руку, пальцы сжали запястье: «Передумаешь еще!»
Лиля вырвалась, кожа покраснела: «Не передумаю. Год ты жил за мой счет, теперь живи сам!» Она начала собирать вещи — кастрюли, что гремели в руках, шторы, что шила из остатков тканей, порошок, что пах лимоном и оставлял следы на пальцах. Вадим стоял, глядя, как она складывает все в сумку: «Ты чего творишь?» Лиля подняла глаза, волосы упали на лоб: «Забираю свое. Что купила — мое!» Он фыркнул, голос дрогнул: «Без меня пропадешь!» Она застегнула сумку, молния заскрипела: «Пропаду? Я год тебя тянула, а ты даже спасибо не сказал!»
Комната наполнилась шумом — дождь стучал по стеклу, телевизор гудел, сумка шуршала, пока Лиля тащила ее к двери. Вадим крикнул: «Ты пожалеешь!» Она остановилась у порога, плащ висел на крючке: «Пожалею? Это ты пожалеешь, что наглел!» Дверь хлопнула, эхо разнеслось по подъезду, где пахло сыростью и кошками. Лиля вышла под дождь, туфли хлюпали по лужам, сумка оттягивала плечо, но внутри росла легкость, как пар от горячего чая. Она шла к родителям, что жили в пяти кварталах, где пахло пирогами и теплом детства.
