Зоя, худенькая, с вечно зачёсанным в пучок каштановым хвостом, металась как белка в колесе. Её самая сильная черта — незаметность, влюблённая в компромиссы. Она то поддакивала матери, поднимая брови в странной смеси уважения и страха, то бросала на мужа уговорительный взгляд: «Ну потерпи ещё немножко, а?» Напоминала она старую ламповую радиостанцию — одно и то же «ш-ш-ш», что нельзя ни выключить, ни игнорировать.
Ирина Степановна же казалась идеальным антагонистом любого семейного очага. Бойкая женщина под шестьдесят с плохо крашеными волосами, одёргивающая на себе пальто каждый раз, как будто собирается к Мавзолею. Узкий взгляд, острые скулы и способность находить источник личной драмы в каждом бытовом предмете. Она презирала любую расслабленность. Если тебя не видно и не слышно — значит, ты либо больной, либо бездельник, а от каждого второго следовало безоговорочно избавиться.
— Ты вообще в зеркало смотрел? — бросила она однажды Лёне, будто он допустил преступление века. — Рубашка мятая, штаны торчат. Господи, почему Зоя вышла за мужчину, который до сих пор путает перед и зад носков?
— Я буду улучшаться, — кивнул Лёня с каменным лицом. Это стало его стандартным ответом на любой выплеск родительской заботы. Он даже вывел его в своей голове из формулы: «доведение мысли до сатиры плюс вежливость разделить на нежелание спорить».
Попытка зятя спрятаться за ноутбук тут же пресеклась. Критический взгляд скользнул по экрану.
— Ты что там высматриваешь? Опять эти свои игры? Ты, Лёня, хоть представляешь, что в нормальных-то семьях мужчины делают? Вот наш с Зоей отец, Царствие ему Небесное, за всю жизнь ни разу на эти ваши компьютеры и не посмотрел! Всё гвоздь да молоток, всё полезное…
Лёня откинулся в кресле. От этой «гонки за смыслами» начинала кружиться голова. Чего она вообще хочет? Чтобы он стал аватаром её идеального прошлого? Героем какого-то советского сериала? Иногда ему казалось, что простое дыхание в одном помещении с ней — это уже оскорбление её жизненных принципов.
— А ещё я заметила, — продолжила Ирина Степановна, — как ты ешь. Почему ты так чавкаешь? Чавкать — это уже чересчур. Даже кот наш, помнишь, Мурзик, так себя не вёл.
— Боюсь спросить, чем ещё я хуже вашего кота, — пробубнил Лёня, пытаясь сосредоточиться на словах «через пару месяцев». «Через пару месяцев,» — повторял он как мантру, представляя, как сидит у своей матери, поглощая беззвучные супы и надеясь на освобождение от семейного дозора.
Но слова Зои, прозвучавшие позже, больно ударили по нервам.
— Лёнь, слушай… Мам всё-таки поживёт у нас ещё немного, ладно? Ремонт в её квартире затянулся. Максимум пара месяцев, правда.
— Пару месяцев?! — воскликнул он. — Да через пару месяцев я забуду, как звучит мой собственный голос! Я уже молчу больше, чем говорю, ты вообще видишь? Это эксперимент? Чтобы вырастить из меня монаха?
Зоя притянула к себе чашку, захлопала глазами и осторожно произнесла:
— Ну ты же понимаешь…
