Маша зашла в ванную. Холодный свет ударил в глаза — как допрос. Она потянулась к крану, включила воду, и та забилась в раковине мягким потоком, будто хотела что-то смыть не только с лица. Она умывалась долго, с нажимом, как будто стирала не макияж, а следы случайной роли, в которую втянулась, даже не проходя кастинг. Платье все еще было на ней — влажное от жары, тяжелое от дня. Не сняла. То ли из лени, то ли из странного упрямства: пусть висит. Пока оно на ней — все еще можно сделать вид, будто ничего не случилось.
Но зеркало не дает соврать. В нем — женщина в белом, невеста, но не жена, вернее, жена — только не чья-то. Просто человек, который утром был никем, а к вечеру стал главой комедии с регистрацией. Взгляд отражения — незнакомый. Чуть прищуренный. Как будто не верит, что все это — правда. Под глазами — синева усталости, на губах — ни намека на улыбку. Лицо как обложка газеты: много белого, немного шрифта, но смысл не ясен.
Маша смотрела в это отражение долго, без жалости и слез. Как вглядываются в воду, когда не уверены, плыть ли дальше. И внутри, где обычно живут ответы, звенела только тишина. Никаких «почему», никаких «зато», только пустое: а что теперь?
Телефон лежал на подоконнике молча, без вибрации, без вспышек, без спасения. Гриша не писал, и в этом, странным образом, было облегчение. Потому что если бы он позвонил — она бы, наверное, не смогла найти нужных слов, а может, не захотела бы.
Маша вернулась в комнату. Не раздеваясь. Легла поверх покрывала, как человек, который не собирается задерживаться — но все равно остается. Сквозь приоткрытое окно врывался летний воздух: снаружи кто-то смеялся, шуршали деревья, мимо проехала машина, затормозила. Мир продолжал что-то делать, а она — просто лежала. дышала, не загадывала, не ждала, не строила планы.
Просто лежала в платье, из которого уже ушли все слова, и, возможно, впервые за день была в этом абсолютно честна.
Утро приходит не сразу. Не светом, не звоном будильника, а ощущением, будто кто-то осторожно толкает дверь. Сначала — шорох, потом сквозняк, и только потом — книга, которая с глухим звуком падает с подоконника. Маша открывает глаза. Комната еще полна серого. Воздух несет кисловатый запах, как будто пыль собралась на собрание и решила, что ее долго игнорировали.
Платье все еще на ней. Мятое, тяжелое, как скатерть после дачного застолья, где никто не убрал. Тело ноет, не от ткани, от другой тяжести — глубже. Где-то внутри, чуть левее груди. Она садится медленно, будто боится разбудить то, что едва удалось усыпить ночью.
Она открывает окно. Город уже зажил. Где-то кто-то кричит кому-то в телефон. Кто-то щелкает дверью машины. Кто-то пьет утренний капучино, кто-то едет подписывать контракт, кто-то, возможно, прямо сейчас надевает платье. У кого-то свадьба. У нее — тишина, и утро, в котором никто ничего не ждет.
