Никита шагнул назад, как будто её слова стали для него ударом. — Ты не понимаешь. Она ведь моя мать! Моя мать, Мария! Что ты хочешь, чтобы я сделал? У меня нет выбора, я должен с ней общаться, я не могу просто отрезать её от своей жизни.
Мария сжала руки в кулаки, задыхаясь от боли, что пронзила её. — Ты не должен с ней общаться, ты должен уважать меня! Я не прошу быть ей подругой, но она не может жить у нас как хозяин. Мы не должны ей подчиняться! Почему ты не видишь, что это уже не просто «её мнение», а диктат?
Тишина. Только тикающие часы нарушали её.
Внезапно раздался звонок. На экране телефона высветился номер Софии Михайловны. Она молча посмотрела на него, потом перевела взгляд на Никиту. И его глаза, и её слова слились в одну точку: не здесь, не сейчас. Он поднял трубку.
— Мама. Да. Всё в порядке. Да, мы поговорим.
Мария ощутила, как в её груди что-то ломается. — Ты снова на её стороне, Никита?
Он поднёс палец к губам, будто пытаясь сохранить баланс. — Пожалуйста, не сейчас. Я не могу, я… Я должен.
И тут Мария поняла, что этот момент стал решающим. Вопрос не стоял в том, что было раньше. Он был в том, что не было «сейчас». — Ты можешь. Ты должен.
Тот момент, когда люди начинают понимать, что не «могут» и «должны» делать, а только решают для себя, — он был сейчас. И её слова стали точкой невозврата.
— Я не хочу больше жить с этим. Я уйду. Я ухожу. Прямо сейчас. — она повернулась, шагнув в дверь.
Никита пытался что-то сказать, но это было бесполезно. Она ушла. И дверь за ней закрылась, как дверь в другую жизнь.
Судебное заседание длилось двадцать минут. Бесцветный зал, пластиковые стулья, гул голосов в коридоре — всё это Мария потом вспоминала, как смазанный сон. Когда судья, устало глядя поверх очков, зачитала: «…признать право собственности на 70% квартиры за Марией Сергеевной», — Мария не почувствовала радости. Ни облегчения. Ни победы. Только странную пустоту. Как будто кто-то выдрал из неё внутренности, оставив оболочку.
На выходе из здания Виктория сунула ей в руку шоколадку и буркнула: — Ну хоть какой-то финал. Пошли, поедим пельмени. Ты, как обычно, забудешь поесть, а потом жалуешься на головную боль.
Мария усмехнулась. — Ага. А потом удивляюсь, откуда злость. Всё от голода.
Они пошли к метро. Прямо посреди весенней лужи стояла коляска — чей-то ребёнок кричал, мокрые штаны, капли на лице. Мать вытирала ему руки мокрыми салфетками. Рядом подростки в наушниках кричали в телефоны. Кто-то жевал бургер, стоя впритык. Жизнь текла. Сама по себе. Без скидок.
Мария переехала. Маленькая двушка, третий этаж, узкий коридор, старая паркетина скрипит у двери — всё по‑домашнему. Стены, конечно, ещё в разводах от старых обоев, но уже пахло «новой жизнью» — стиральным порошком, краской и чем-то уютным, вроде свежего хлеба и капельки надежды.
Виктория заняла комнату поменьше. Ваня — её сын — уже сносно знал маршрут до школы. Он даже начал здороваться с соседями по лестничной клетке, а это для него, молчуна, почти подвиг.
