Он поднял глаза. Впервые за весь день — по-настоящему.
— Я завтра поеду к юристу. — Ирина вздохнула. — Я не хочу делить квартиру. Я не хочу суда. Просто уходи. Забери свои вещи. Возьми маму — и идите.
Он долго молчал. Потом встал. Пошёл к двери. Остановился.
— Я не хотел, чтобы всё так вышло.
— А вышло именно так, потому что ты всегда ничего не хочешь решать. Ты удобный. Но знаешь, я не ищу удобного. Я ищу того, кто, когда в мой дом кто-то лезет, скажет: «Уходи. Это её дом».
Поздно ночью она зашла в мессенджер и увидела: «Мама говорит, ей очень жаль. Она переборщила. Мы уехали в Подольск. Я освобожу всё завтра утром. Прости».
Ирина смотрела в экран.
А потом выключила телефон.
И впервые за последние три года заснула спокойно. На чужом диване. Без мужа. Зато с правом — наконец — быть хозяйкой своей жизни.
Квартира постепенно возвращалась к себе. Без маминых «улучшений», без мужниных «я хотел как лучше», без чужих носов в её шкафах, в её ванной, в её памяти.
Ирина каждое утро пила кофе в той самой кружке с оббитым краем, которую Ольга Петровна назвала «страшной» и предлагала выбросить. Специально пила. Чтобы помнить.
Ремонт они остановили. Алексей действительно вывез вещи. Часть — на склад, часть — к матери в Подольск. Сам он исчез, будто испарился. Ни звонков, ни писем. Только однажды пришло СМС: «Я не знаю, что делать. Прости меня. Если сможешь — дай шанс».
Она не ответила. Не потому что не хотела. А потому что не могла. Боль была ещё горячей, как ожог от утюга. Не рваная, не крикливая — просто обида. Тихая. Упрямая. Которая сидела где-то между ключицами и мешала дышать.
Однажды днём в дверь позвонили.
Она как раз размораживала холодильник. В голове была каша — из планов, из дел, из «надо бы сходить в магазин». Без особых ожиданий Ирина пошла открывать, в одной футболке, босиком.
На пороге стояла Ольга Петровна.
В платье. С сумкой. На каблуках. С помадой. Как на спектакль в МХАТ. Только лицо у неё было белее простыни.
— Можно? — голос дрожал.
Ирина облокотилась на косяк, не двигаясь.
— Мне нужно поговорить. С тобой. — Ольга Петровна стояла прямо, как по линейке. — Я… я сделала плохо. Очень плохо. Но я ведь правда хотела как лучше. У вас там обои были… старые. И люстра… старая. Я думала, ты просто привыкаешь. А ты — держалась за это.
— Я не держалась, — холодно сказала Ирина. — Я жила этим.
— Понимаю. Теперь понимаю.
— Поздно. Алексей ушёл. Или ты думаешь, я его выгоняла на спор?
— С сердцем. Нервный срыв. Паническая атака. Его увезли вчера ночью. Он не говорил, но я вижу — он весь этот месяц жил на автомате. Ты его добила.
— Я? — Ирина рассмеялась. Горько. — А не ты ли бегала по моей квартире, как по полигону? Не ты ли рушила стены — буквально? Я, значит, виновата, что не захотела быть мебелью?
— Да я же мать! — вдруг вспыхнула Ольга Петровна. — Я родила его, растила, в школу водила, куртки шила, сопли вытирала! А ты кто? Жена на три года, которая ничего не поняла, кроме кружки с трещиной?
