Катя вскинула руку, останавливая его.
— Позвони ей, — потребовала она.
Федя достал телефон, набрал номер. Включил громкую связь.
— Алло, — голос свекрови звучал подозрительно бодро для полуночи.
— Мам, — Федя даже не поздоровался, — ты была у нас?
Пауза. На том конце трубки что-то стукнуло, зашуршало.
— Заходила, да, — неохотно призналась Нина Петровна.
Федя переглянулся с Катей:
— Ты забрала картину?
— Чего-о?! — свекровь взвилась так, что динамик зафонил. — Какую ещё картину?!
— Ту, где твой портрет. Она пропала.
Молчание. Долгое, тяжёлое. И почему-то Кате показалось, что она слышит, как свекровь дышит на том конце — часто, нервно.
— Вообще-то, меня никто не спрашивал, можно ли меня рисовать! — наконец отрезала Нина Петровна, и в её голосе прозвучала неожиданная уязвимость под слоем возмущения. — Это, между прочим, нарушение личных границ! А если ты решишь эту… мазню на выставку какую-нибудь отправить? Или знакомым показывать будешь? Моё лицо — моё дело!
— То есть ты взяла портрет? — напрямую спросил Федя.
— Я не хочу, чтобы моё изображение разгуливало по свету, — отчеканила она. — Мало ли кто его увидит и что подумает! Может, я там как пугало какое-нибудь получилась! Это моё право — распоряжаться своим образом! Всё, разговор окончен!
Гудки короткие, сердитые.
Катя и Федя стояли в тишине, глядя на замолчавший телефон. А потом…
— Ей понравилось, — прошептала Катя и почувствовала, как внутри разливается странное тепло. — Ей понравилась картина.
— С чего ты взяла? — Федя поднял брови. — Она злится.
— Она же не уничтожила портрет, — Катя подняла на мужа горящие глаза. — Понимаешь? Не порвала, не выбросила. Она забрала его. Домой. К себе.
Федя моргнул. А потом медленно, как рассвет, на его лице расплылась улыбка.
— Никогда не признается, — сказал он, притягивая Катю к себе.
— Никогда, — согласилась она, обнимая его. — Но это даже не важно.
Нина Петровна поставила портрет на трюмо, напротив кровати. Пригладила рукой угол холста. И — украдкой, словно боясь, что кто-то увидит — погладила нарисованную щеку.
Странная картина. Не похожа на те, что пишут в фотоателье «час на час». Там она бы вышла приглаженной, причёсанной, с неестественной улыбкой. А тут…
Женщина с портрета смотрела строго. Но во взгляде было что-то ещё. Что-то глубокое, живое, почти… мечтательное? То, что сама Нина Петровна в зеркале уже давно не видела. И чего, если честно, боялась.
— Ишь ты, углядела что-то, — проворчала она, отступая на шаг и критически осматривая холст. — А ничего вышло… Если бы ещё техники поучилась нормально, а не самоучкой была.
Она подумала и переставила портрет на книжную полку — повыше, чтоб случайным гостям не бросался в глаза.
— Пусть только не думает, что я от неё отстану, — процедила свекровь, — Совсем обнаглеет, если не следить. Федьку моего уже окрутила своими картинками, теперь ещё и наглеет с каждым днём. Тьфу! — она резко дёрнула полотенце с крючка и, понизив голос до едва различимого ворчания, добавила:
