— …вот и я говорю! — продолжала свекровь, даже не думая понижать голос. — Ты бы видела, что тут творится! Посуда в раковине с утра стоит, плита вся в жирных пятнах, к ней не подойти! Белье неделями не глаженное, как в свинарнике живут! А она, видишь ли, времени не хватает! На что? На мазню эту? Я ж тоже мечтала петь всю жизнь, но РАБОТАТЬ ведь надо было! Дом в порядке держать! А эта… на шее у сына сидит! И ни стыда, ни совести!
Внутри у Кати словно что-то надломилось. Ложка звякнула о край чашки. На скатерть брызнули капли чая — новые пятна к коллекции.
«На шее»? Серьёзно? Кто готовит, убирает, стирает? Кто выслушивает его рабочие проблемы? Кто задвигает свой мольберт в угол, когда он приходит уставший?
Входная дверь хлопнула, и Катя вздрогнула. В прихожей послышалось сопение и усталый выдох — Федя разувался.
— Уф, еле добрался, — донесся его голос. — На Ленинском опять пробка…
Нина Петровна мгновенно сбросила звонок и, чудесно преобразившись, поспешила в прихожую.
— Феденька! — в её голосе зазвучали нотки, которых Катя никогда не слышала при обращении к себе. — Устал, золотко? А я тебе котлеток принесла! С морковкой и луком внутри, как ты любил в детстве!
Катя выглянула из кухни. Федя, растрёпанный и помятый, чмокнул мать в щеку, но глаза его уже искали жену.
— Привет, малыш, — он улыбнулся Кате поверх головы свекрови. — Иду мыться. День — хуже не придумаешь.
Их домашний ритуал. Сначала — смыть с себя офис, пробки, усталость. Родиться заново — чистым, домашним. Только потом — ужин, разговоры, жизнь.
Катя вернулась к плите, разогревать тушёные овощи и котлеты свекрови. Руки двигались механически, а в голове всё крутились подслушанные слова.
«Кисточками водит» — это про мою работу? «На шее сидит» — это про мой вклад в семью? «Ни стыда, ни совести» — это про мою мечту?
Она с такой силой грохнула сковородку на стол, что даже свекровь вздрогнула.
— Что ты всё громыхаешь! — тут же отреагировала та. — Всю посуду переколотишь!
«Твоими котлетками с морковкой подавишься!» — мысленно огрызнулась Катя, но вслух сказала:
— Извините, руки скользят.
Федя вернулся через пятнадцать минут — распаренный, влажноволосый, в домашней футболке с банальной надписью «Код, кофе, повторить».
— Кормите меня, женщины, — он упал на стул с театральным стоном. — Сил моих больше нет.
Они ужинали втроём, и Катя могла поклясться — она никогда в жизни не видела перформанса ярче, чем этот. Нина Петровна мгновенно стала центром вселенной — говорила, жестикулировала, сыпала историями о соседях, ценах, мировых кризисах и политике, словно получала за это гонорар. Федя вяло кивал, жуя овощи, и мечтательно поглядывал на маринованные грибы — гвоздь сегодняшней программы от тёщи.
— …а эта Зинка с третьего, — вещала свекровь, размахивая вилкой, — представляешь, Федь, связалась с каким-то молодым хлыщом! В её-то годы! На пенсии уже, а туда же — в салонах красоты пропадает, ресницы эти… как их…
— Наращивает, — машинально подсказала Катя.
