— А я и не говорю выгонять! — Катя села рядом, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Но почему ты не спросил меня? Почему решил за нас двоих?
Серёжа молчал, глядя в пол.
— Я не думал, что ты так отреагируешь, — наконец сказал он. — Маме просто одиноко. И папе тоже. Они хотят быть ближе к нам.
— А я? — Катя посмотрела на него, и в её голосе появилась горечь. — Я тоже хочу быть ближе к тебе. Но мы с тобой даже поговорить нормально не можем — твоя мама везде!
Серёжа вздохнул и взял её за руку.
— Давай попробуем пару недель, — сказал он. — Если будет совсем плохо, я поговорю с ними. Обещаю.
Катя кивнула, но внутри всё кричало, что пара недель ничего не изменит.
Прошла неделя. И ад начался.
Галина Ивановна переставила всю посуду в кухонных шкафах, потому что «так удобнее». Виктор Петрович разобрал их телевизор, чтобы «починить помехи», которых Катя никогда не замечала. Каждый вечер на столе появлялся борщ или котлеты, которые Катя ела через силу, чтобы не обидеть свекровь. А ещё Галина Ивановна начала намекать, что пора бы задуматься о детях.
— Катюш, вам с Серёжей уже тридцать, — говорила она за ужином, подливая всем борщ. — Пора бы уже малыша. Я бы помогла, посидела с ним, пока вы на работе.
Катя чуть не подавилась. Дети? Они с Серёжей даже не обсуждали это всерьёз — слишком много работы, слишком большая ипотека. А теперь ещё и свёкры в гостиной.
— Мы подумаем, — уклончиво ответила она, чувствуя, как внутри нарастает раздражение.
— Подумаете? — Галина Ивановна вскинула брови. — В наше время в тридцать уже трое было!
Катя посмотрела на Серёжу, ожидая, что он хоть что-то скажет. Но он только пожал плечами и уткнулся в тарелку.
Вечером, когда свёкры ушли спать, Катя не выдержала.
— Серёж, — она закрыла дверь спальни, — это невыносимо. Твоя мама лезет во всё! Она даже мои цветы пересадила, потому что «они неправильно стояли»!
— Кать, она хочет помочь, — Серёжа выглядел уставшим. — Давай потерпим ещё немного.
— Ещё немного? — Катя почувствовала, как голос дрожит. — А потом что? Они останутся навсегда?
— Не навсегда, — он нахмурился. — Они же мои родители. Я не могу их выгнать.
— А меня ты можешь игнорировать? — Катя встала, чувствуя, как слёзы жгут глаза. — Я не хочу жить в доме, где я чужая, Серёж!
Он молчал, глядя на неё с болью. А потом сказал тихо:
— Кать, я не знаю, что делать.
И в этот момент раздался звонок в дверь. Катя вздрогнула. Кто ещё?
— Серёженька, это, наверное, тётя Нина! — крикнула Галина Ивановна из гостиной. — Я её пригласила, она мимо проезжала!
Катя посмотрела на мужа, и её сердце сжалось. Тётя Нина. Ещё один родственник. Ещё один чемодан. Ещё один кусочек её дома, который перестаёт быть её.
— Тётя Нина? — переспросила она, чувствуя, как голос дрожит от едва сдерживаемого гнева. — Серьёзно, Серёж? Ещё и тётя Нина?
Серёжа стоял в дверях спальни, растерянно глядя на жену. Его тёмные волосы были взъерошены, а в глазах читалась смесь вины и усталости.
