Брат после девятого класса уехал в летное училище, и тогда стало совсем худо — Аделина в открытую унижала меня, называть нахлебницей, а то и что похлеще. Я никак не могла понять — почему она так злится на меня, что я такого сделала? Рената тут была ни при чём — она никогда не жаловалась на меня матери, даже если я писала ей плохие сочинения, и она получала тройки в школе. Надо сказать, что с годами Рената расцвела — нет, она вовсе не была похожа на мать, но обладала своей особенной красотой. Я не раз наблюдала, как и мальчики, и мужчины постарше попадают под ее гипнотизирующее очарование. Аделине же это не нравилось — она боялась, что дочь принесет ей ребенка в подоле, поэтому никуда ее одну не отпускала, только со мной, потому что знала — я не посмею ей врать. Но даже когда я рассказывала Аделине, с кем мы с Ренатой ходили в кино, Рената не обижалась на меня, она все понимала.
— Зачем ты все это терпишь? — спрашивал меня брат, когда мы изредка разговаривали по телефону: денег не было ни у него, не у меня, а междугородние звонки стоили дорого. — Взяла бы и съехала от нее. Надо было поступать после девятого класса, как и я — дали бы общежитие…
— Ты меня бесишь! — отвечала я. — Если ты такой смелый, это не значит, что все такие.
— Нечего перед ними пресмыкаться, ты им ничем не обязана.
— Да-да-да, я в курсе. Просто я не знаю, кем хочу быть, ты заешь.
Только Артур и знал, больше я никому не говорила: после школы я не собиралась никуда поступать, а хотела сразу пойти работать, чтобы накопить достаточно денег и поехать в Индию.
Единственное, что у нас осталось от мамы — это старая картонная коробка. В ней лежали бусы и прочие безделушки, а также фотографии индийских актеров и отрез цветастой ткани, которую она использовала в качестве шарфа, как говорил отец.
— Она обожала эту индийскую ерунду, — рассказывал он. — Сколько я индийских фильмов пересмотрел! Такая дребедень на самом деле.
И тогда я стала повторять вслед за мамой — тоже смотрела индийские фильмы и болеть ею: сооружала из простыней подобие сари, обвешивалась бусами и танцевала. Аделина называла это вульгарщиной. Но мне было все равно — я усаживала Артура и Ренату на диван и танцевала, а они хлопали мне.
Но брат был прав — нужно было съезжать от Аделины: я заметила, что она втихаря таскает деньги из моего тайника, а больше мне прятать было негде.
Правда, съезжать не пришлось — накануне нового тысячелетия Аделина вдруг решила, что им с Ренатой нужно ехать в Москву. Меня она, конечно, с собой не звала. Как оказалось, еще при жизни отец оформил дом на нее, мы же с братом были прописаны в заброшенной халупе на окраине города. Туда я и съехала, когда мачеха продала дом и укатила в Москву. Не могу сказать, что мне легко жилось одной, но это было все равно лучше, чем ежедневные унижения.
