— Совсем не требуется? — не поверила я.
— Абсолютно. Они могут претендовать на наследство только после… — он кашлянул деликатно, — после вашей смерти. А пока вы живы — это исключительно ваша собственность.
Будто камень с души свалился. А потом — страх накатил. Значит, решать мне? Самой?
— Наталья Ивановна, — Павел Михайлович очки снял, потёр переносицу, — могу вопрос личный задать?
— А вы сами-то хотите продавать?
— Я… не знаю. Дочери говорят — правильно будет. Мне одной тяжело, дом большой…
— А вы не дочерей слушайте, — он улыбнулся неожиданно тепло. — Вы себя спросите. Хотите из дома уезжать?
— Нет, — вырвалось само. — Нет, не хочу. Там вся жизнь моя, там Серёжа каждый гвоздь забивал…
— Вот и ответ. А насчёт «одной тяжело»… Знаете, у нас в районе программа есть — социальный найм жилья. Можете сдать дом молодой семье по льготной ставке, администрация оформляет, всё официально. И вам помощь, и людям польза.
— Сдать? Чужим людям?
— А почему бы и нет? Договор составим грамотный, условия пропишем. Будете получать небольшую плату, плюс жильцы по договору обязаны дом в порядке содержать, по хозяйству помогать. Многие пожилые люди так делают.
Задумалась. В доме — чужие люди. Но… может, детский смех снова? Может, жизнь вернётся?
— А если дочери против будут?
Павел Михайлович пожал плечами:
— Их право — быть против. Ваше право — решать. Закон на вашей стороне.
Поднялась, протянула руку:
— Спасибо, Павел Михайлович. Вы мне глаза открыли.
— Не за что. И помните — что бы дочери ни говорили, это ваша жизнь. Не давайте собой манипулировать.
Вышла на улицу — солнце светит, весна в разгаре. Дышу полной грудью, будто впервые за три месяца. Манипулировать… Точное слово. Всю жизнь я под чьи-то желания подстраивалась — под мамины, под Серёжины, под дочкиных. А теперь?
Теперь, похоже, пора научиться решать самой.
Виктор Петрович дрова привёз, как обещал. Сам выгружает у сарая — семьдесят четыре года, а кряхтит меньше, чем иной молодой.
— Наташа, чайник ставь! — крикнул. — Заработал твой чаёк с вареньем!
Пока чай грелся, он дрова аккуратно сложил, накрыл брезентом. Вошёл, руки отряхивая:
— Ну что, хозяйка, как живёшь-можешь?
— Да так… — налила ему покрепче, как любит. — Никак, если честно.
Сели за стол. Он варенье в чай положил — малиновое, моё ещё, прошлогоднее.
— Девки приезжали? — спросил как бы между прочим.
Кивнула. Он не удивился — в деревне всё про всех известно.
— Серёга бы их быстро на место поставил, — вздохнул Виктор Петрович.
— Вот потому и воюют. Думают, мать — тихоня, можно вертеть как хочешь.
— Знаю, — усмехнулся он в усы. — Помню, как ты Серёгу в загс тащила. Он упирался — молодой ещё, погулять хочу. А ты — нет, говоришь, женишься и точка!
Вспомнила, улыбнулась невольно:
— Было дело. Боялась, уведут.
— И правильно боялась. Ленка Соколова на него глаз положила.
— Точно говорю. Только ты быстрее оказалась. И правильно сделала — хороший мужик был Серёга. Но ты знаешь, что главное?
