Стою у калитки, смотрю, как их «девятка» пыль поднимает. А в груди — тепло. Будто не уезжает жизнь из дома, а возвращается. Другая, новая, но настоящая.
Вечером Лена позвонила:
— Мам, правда, что учителя завтра въезжают?
— Мам… можно я приеду? Помочь им… ну, и тебе?
Вот так. Не прошло и недели, а младшая уже оттаяла. Марина, конечно, упрямее. Но и она придёт, вот увидите. Когда в доме детский смех зазвучит — придёт. Не сможет не прийти.
Яблоки уродились на славу. Стою с ведром под антоновкой, собираю — Насте на варенье, себе на компот. Мишутка рядом в манеже — Антон смастерил, чтобы на улице можно было оставлять. Агукает, игрушкой гремит.
Три месяца прошло, как они въехали. Дом не узнать — шторы новые, Настя сшила, на кухне герань цветёт, в гостиной Антон книжные полки поставил. По вечерам свет в окнах, дым из трубы. Живой дом.
Телефон зазвонил. Марина. Вздохнула — опять, наверное, выговаривать будет.
— Мам, у меня… — голос какой-то севший. — Валера работу потерял. Фирму закрыли. Кредит за машину платить нечем.
— Мам, я не прошу денег! — быстро заговорила. — Просто… можно мы на выходные приедем? Все? Отдохнуть от города, подумать…
— Конечно, приезжайте. Флигель маленький, но на диване Димка поспит.
— А эти… учителя… они не против?
— Настя с Антоном? Да они рады будут. Настя вчера спрашивала, когда вы приедете наконец.
— Спрашивала? — удивилась Марина.
— Ага. Говорит, неправильно это — родню не видеть. Семья должна вместе собираться.
Молчание в трубке. Потом:
— Мам, прости меня. За всё.
— Нечего прощать, дочка. Приезжайте.
Положила трубку, к яблоне вернулась. Мишутка ручки тянет — дай, мол, яблочко. Дала маленькое, он обслюнявил сразу, довольный.
— Эх, Мишутка, — говорю ему. — Жизнь, она как яблоня. Думаешь — засохла, а она возьми и зацвети. Надо только дождаться весны.
Антон из дома вышел, ведро второе несёт:
— Наталья Ивановна, помочь?
— Помоги, милый. Высоко висят, не достану.
Полез на лестницу, яблоки срывает, вниз кидает — я ловлю. Как Серёжа когда-то. Только Серёжа матерился, когда червивое попадалось, а Антон смеётся.
— Слышь, Антош, — говорю. — Марина приедет на выходные. С семьёй.
— Отлично! Настя обрадуется. Она пирогов напечёт — любит, когда гости.
— Антош, а вы не жалеете? Что с нами, старухой сварливой, связались?
Слез с лестницы, серьёзно так посмотрел:
— Наталья Ивановна, вы нам жизнь дали. Настоящую жизнь. У Мишутки теперь есть дом, двор, сад. У нас есть возможность жить, а не выживать. А вы говорите — жалеем. Да мы каждый день за вас Богу спасибо говорим!
Отвернулась — слёзы спрятать. А он ведро поднял:
— Пойдёмте чай пить. Настя блинов напекла, со сметаной.
Иду за ним к дому — моему дому, который теперь и их дом тоже. Мишутка в манеже смеётся, яблоком размахивает. Из окна блинным духом тянет. Настя песню поёт — голос звонкий, молодой.
А я думаю: вот оно, Серёжа. Вот она, жизнь, которую ты велел жить. Не доживать в тишине, а жить — с людьми, с детским смехом, с блинами и яблоками. Я хозяйка — я и решила. И правильно решила.
