— Не отдаю, а сдаю. Официально, по договору. Они будут тут жить, помогать по хозяйству. А я перееду в флигель — там две комнаты, мне хватит.
— Это безумие! — Марина руками всплеснула. — Мама, опомнись! Это же наследство! Наше с Леной!
— Нет, — отрезала я. — Это мой дом. Мой и Серёжин. Мы его строили, обустраивали, жили в нём. И я решаю, что с ним делать.
— Но мы же твои дочери!
— Да, дочери. Которые три месяца после смерти отца только и делают, что дом делят. Которые меня уговаривают, давят, ругаются между собой. Вы хоть раз спросили, чего я хочу?
— Вот именно. Марина, ты говоришь — рационально. Что рационального в том, чтобы выгнать меня из дома, где я прожила сорок лет? Лена, ты кричишь про наследство. А подумала, каково мне вас слушать, когда вы отца ещё не отпустили, а уже имущество делите?
— Мам, прости… — Лена заплакала.
— Не надо слёз. Я не обижаюсь. Я просто устала быть удобной. Всю жизнь была удобной — для родителей, для Серёжи, для вас. А теперь — хватит. Я хозяйка, я и решаю.
— И что, эти… учителя… они согласны? — Марина всё не унималась.
— Согласны. Приедут на следующей неделе смотреть. Если всё устроит — оформим документы.
— А если они тебя обманут? Выгонят?
— Не выгонят. Договор защищает. Да и Павел Михайлович, нотариус, всё проверит. К тому же, — улыбнулась я, — что мне терять? Годы? Их и так немного осталось. Лучше я их проживу, слыша детский смех в доме, чем в тишине и одиночестве.
Встала, подошла к окну. Во дворе яблони цветут — Серёжа сажал, когда Маринка родилась.
— Знаете, девочки, ваш отец перед смертью сказал: «Наташ, живи». Просто — живи. Не выживай, не доживай, а живи. И я буду жить. По-своему.
— Можете злиться, обижаться. Можете не приезжать больше. Это ваш выбор. А мой выбор — дать этому дому новую жизнь. Чтобы в нём снова смеялись дети, чтобы топали маленькие ножки, чтобы пахло пирогами. Серёжа бы одобрил.
Марина сидела красная, губы поджала. Лена утирала слёзы. А я почувствовала — легко. Впервые за три месяца легко. Будто груз с плеч сбросила.
— Чаю ещё налить? — спросила обыденно. — С пирогом?
И знаете что? Они остались. Пили чай, молчали, а потом Лена сказала:
— Мам, а можно мы иногда приезжать будем? К тебе во флигель?
— Конечно, можно. Вы всегда желанные гости. Но дом — теперь не ваш и не мой. Дом — для жизни.
Марина буркнула что-то, но пирог взяла второй кусок. А это, знаете ли, хороший знак. Серёжа всегда говорил: «Пока человек ест домашний пирог, он не совсем потерян».
Они приехали в среду утром. Я с рассвета на ногах — и флигель проветрила, и в большом доме порядок навела. Волновалась, как девчонка перед экзаменом.
Старенькая «девятка» во двор въехала, покашливая. Вышли — молодые совсем, ей лет двадцать пять, ему чуть больше. Она — малыша на руках держит, месяцев восемь ему от силы. Он — коробку какую-то несёт, осторожно так.
— Здравствуйте, Наталья Ивановна? Мы — Соколовы, Антон и Настя. Это Мишутка наш.
