Записку писать не стала. Что там сказать? Спасибо за семь лет? За то, что дали понять моё истинное место в этой семье? Лучше пусть сами догадаются.
Я взяла сумку, тихо открыла дверь. На лестничной площадке было темно и холодно. Лифт работал с грохотом — я пошла пешком, чтобы никого не разбудить.
На улице пахло осенью и свободой. Страшной, непривычной, но всё-таки свободой. У подъезда я обернулась — в наших окнах горел ночник. Завтра там будут ходить чужие люди, обсуждать ремонт и планировку. А я буду где-то далеко, и это будет моё начало, а не конец.
Такси ждало у дороги. Водитель дремал за рулём, но когда я подошла, открыл глаза.
— В Купчино, — сказала я, садясь на заднее сиденье.
— Далеко едем, — заметил он, заводя машину.
— Не очень, — ответила я и впервые за три дня улыбнулась.
Лена открыла дверь в халате и тапочках, взлохмаченная от сна, но как только увидела меня с сумкой, сразу всё поняла.
— Ну наконец-то, — сказала она и обняла крепко, по-настоящему. — Проходи, дура, чего на пороге стоишь.
Её кухня была маленькой, уютной, пахло кофе и чем-то домашним. На столе стояла недоеденная тарелка борща — Лена всегда ужинала поздно, после работы в ателье.
— Садись, — она поставила чайник. — Рассказывай.
И я рассказала. Всё — про разговор Артёма, про визит свекрови, про то, как они решили за меня мою судьбу. Лена слушала молча, только иногда качала головой или цокала языком.
— Сволочи, — резюмировала она, когда я закончила. — Но ты молодец, что ушла.
— Я бы всё равно рано или поздно оказалась на улице, — я обхватила руками горячую кружку. — Просто решила сама выбрать время.
— А работа у тебя есть?
— Пока нет. Но руки целые, голова на месте. Что-нибудь найду.
Лена налила себе чай, села напротив.
— У меня в ателье как раз девочка уволилась. Платят немного, но на первое время хватит. А жить можешь здесь, пока не устроишься.
Жить здесь. В этой крохотной двушке, где пахнет борщом и не висят чужие портреты на стенах. Где тебя не оценивают каждый день — достойна ли ты крыши над головой.
— Лен, я не могу на твоей шее…
— Замолчи, — она махнула рукой. — Помнишь, как ты меня после развода три месяца отпаивала валерьянкой? Как шила мне платья бесплатно, чтобы я хоть как-то в люди выходила? Теперь моя очередь.
Я заплакала. Просто так, без причины — от усталости, от облегчения, от того, что кто-то назвал меня по имени и предложил помощь, не требуя ничего взамен.
— Плачь, плачь, — Лена погладила меня по волосам. — Давно пора. А то ходила, как манекен, улыбалась всем, а сама сохла изнутри.
— Страшно, — признались я сквозь слёзы. — Мне уже сорок два, Лен. В этом возрасте заново начинать…
— В этом возрасте можно всё, — твёрдо сказала она. — Главное — захотеть. А ты захотела, раз ушла.
Мы сидели на её кухне до утра, пили чай с вареньем и строили планы. Простые, осуществимые планы — найти работу, снять комнату, купить новую швейную машинку. Может быть, даже попробовать шить на заказ — у меня руки золотые, все всегда говорили.
