Вера слушала, затаив дыхание, и воспоминания, сладкие и горькие одновременно, накатывали на нее плотными волнами. Да, было такое — она всегда любила печь и часто, от избытка чувств, угощала всех окружающих. А Оленька действительно сильно привязалась к молодому, доброму спасателю, который терпеливо учил ее нырять с пирса и показывал в ночном небе загадочные, мерцающие созвездия.
— В тот день, на прощальном пикнике, я фотографировал всех отдыхающих на свою старенькую «Смену», — продолжал Андрей Павлович, и его голос стал тише, интимнее. — Потом проявил пленку, разослал снимки всем, кому обещал. Но этот, ваш снимок… этот я оставил себе. Он стал для меня чем-то большим, чем просто фото. Он напоминал мне о простом человеческом счастье, о том, какой может быть настоящая, крепкая семья. Видите ли, я сам вырос в детском доме и всегда, тайно, даже от себя, мечтал о такой же семье, как ваша тогдашняя.
Вера опустила глаза, чувствуя, как по щекам катятся предательские, горячие слезы. Если бы он только знал, что случилось потом… Как треснул, а потом развалился навсегда их хрупкий семейный рай, как Сергей ушел к другой, более молодой женщине, как ей, одной, пришлось растить Олю, перебиваясь случайными заработками, ночуя на съемных углах, забыв о себе, о своих мечтах…
— Я возил эту фотографию с собой все эти годы, — сказал Андрей Павлович, и его пальцы снова нежно обняли деревянную рамку. — Она стала для меня талисманом. Напоминанием о том, к чему нужно стремиться, ради чего стоит просыпаться каждое утро и делать свое дело хорошо.
— Но мы не были идеальной семьей, — тихо, с горькой усмешкой, произнесла Вера, вытирая ладонью слезы. — Мы развелись через год после того отпуска. Сергей… у него появилась другая женщина. Он оставил нас с Олей одних, без поддержки, без средств. Эта фотография — всего лишь миг, обманка.
Андрей Павлович кивнул, и в его взгляде не было осуждения, лишь глубокая, понимающая печаль:
— Я знаю. Когда я увидел вас здесь, в первый же день своего назначения, я узнал вас сразу. Несмотря на годы, на седину, на усталость в глазах. И потом… потом я навел некоторые справки. Простите за бестактное любопытство.
— И что, узнав, что я всего лишь уборщица, вы не убрали фотографию с глаз долой? — с легкой, выстраданной горечью спросила Вера. — Не стыдно стало хранить снимок женщины, которая вытирает пыль с вашего стола?
— «Всего лишь»? — директор резко покачал головой, и его голос впервые за весь разговор прозвучал твердо и властно. — Нет такой работы — «всего лишь». Не позволяйте себе так думать. Каждый труд, если он честен, важен и достоин уважения. Без вас, без вашей чистоты и порядка, этот завод не смог бы функционировать так же четко, как без инженеров, технологов или бухгалтеров. Вы — часть этого механизма, и часть vitalная.
